Год без лета. 1816: как извержение Тамборы остановило время

В американских деревнях и сегодня помнят это народное имя: Eighteen Hundred and Froze to Death. «Тысяча восемьсот замёрзших до смерти». Так называли друг другу 1816 год фермеры Вермонта и Нью-Гэмпшира, спустя четверть века после того, как пережили его. В Европе ходили названия попроще: «Год нищеты», «Poverty Year», «Hungerjahr». Британцы и сегодня переписывают в школьных учебниках формулу «Year Without a Summer» — год без лета.

Это был ровно один календарный год, втиснутый между обычным и ничем не примечательным 1815-м и таким же обычным 1817-м. Но за двенадцать месяцев в Новой Англии в июне выпал снег глубиной по колено. В Швейцарии в августе утром был лёд на колодцах. В Германии цены на пшеницу выросли вчетверо. В Ирландии вспышка тифа унесла около ста тысяч жизней. В Бенгалии началась пандемия холеры, которая четверть века спустя достигнет Москвы и Парижа. В Швейцарской альпийской вилле двадцатилетняя Мэри Уолстонкрафт-Годвин начала писать «Франкенштейна». Двадцативосьмилетний лорд Байрон написал поэму «Darkness» — апокалиптическое видение мира, в котором солнце погасло. Двадцатишестилетний врач Джон Полидори написал «Вампира» — первый английский вампирский роман и далёкого предка Дракулы Брэма Стокера.

Современники не понимали, что происходит. Гадали: о Божьем гневе, о масонском заговоре, о приближающейся комете, о пятнах на Солнце, о наказании за пролитую кровь только что закончившихся наполеоновских войн. Те, кто пытался искать материальные объяснения, кивали на ледовитость весны и общее «несчастливое расположение планет». Истинная причина — мощнейший геофизический катаклизм по другую сторону земного шара — оставалась невидимой ровно сто лет. И ещё восемьдесят, пока в гренландском льду не нашли её отпечаток.

«1816 год — единственный год в исторической памяти, у которого выпало лето.»

Этот лонгрид — реконструкция этого года и того, что вокруг него. Где замёрзла кукуруза, кто умер от голода и почему, как из дождливого лета на берегу Женевского озера родился готический роман XIX века, как именно гибель лошадей в Германии привела к изобретению велосипеда, и как маленький мальчик в голодающем Дармштадте навсегда запомнил это лето — и потом полвека спустя изобрёл агрохимию, на которой держится весь современный мир, накормивший восемь миллиардов человек.

А ещё — как у людей, переживших год без лета, было ясное, твёрдое, ничем не омрачённое знание: зима бывает. И весна, и лето, и осень — тоже. Сезонность — фундамент жизни. То, что в 2020-х в интернет-роликах оспаривается всерьёз, в 1816-м никому в голову бы не пришло оспаривать: люди слишком хорошо чувствовали кожей, что такое мороз. Ровно поэтому 1816 год был для них шоком: летом не должно быть мороза. О том, как зима всегда была с человеком, и почему сегодня кто-то утверждает обратное, мы поговорим во второй части. А пока — апрель 1815-го, остров Сумбава в нынешней Индонезии.

Если разрезать остров Сумбава по вертикали с севера на юг, на одном из срезов окажется почти идеально круглая яма — кальдера диаметром около семи километров и глубиной более шестисот метров. Со спутника она выглядит как след от падения метеорита. На самом деле это след от того, что произошло между 5 и 11 апреля 1815 года, когда вулкан Тамбора, до того бывший четырёхтысячником, в течение шести суток выбросил в атмосферу больше материала, чем все известные извержения последних двух тысячелетий вместе взятые.

Сумбава — один из Малых Зондских островов; в начале XIX века он входил в состав Голландской Ост-Индии, сегодня — часть провинции Западные Малые Зондские острова Индонезии. От ближайшего крупного острова — Бали — Сумбава отстоит на полторы сотни километров, от Явы, столицы Ост-Индии, — на восемьсот. Тамбора занимает полуостров Санггар на северном побережье. В 1815-м у её подножия располагалось небольшое султанство Бима, а на восточных склонах — княжества Сангир и Папекат, общая численность населения которых не превышала десяти тысяч человек.

До 1812 года Тамбора числилась потухшим вулканом. Местные жители помнили, что «гора иногда курится», но это не вызывало особого беспокойства. В апреле 1812-го впервые за столетия из кратера повалил пар. В 1813–1814 годах активность росла: лёгкие извержения, выбросы пепла, гул, который слышали в Биме. Голландцы, занятые наполеоновскими войнами в Европе, не обращали внимания. Британцы, временно занявшие Яву (в 1811–1816 годах остров находился под управлением сэра Стэмфорда Раффлза, будущего основателя Сингапура), также не считали ситуацию тревожной.

Вечером 5 апреля 1815 года, около семи часов по местному времени, раздался первый мощный взрыв. Его слышали в Макассаре на Сулавеси (380 км), на Молуккских островах (1400 км) и даже на Суматре, в полутора тысячах километров. На Яве, в Батавии (нынешняя Джакарта), сэр Стэмфорд Раффлз, услышав отдалённый гул, решил, что началась морская атака — возможно, голландцы или французы пытаются вернуть себе колонию. Он отправил военные корабли разведать акваторию. Корабли вернулись с сообщением: никаких неприятельских судов нет, но в северо-восточном направлении небо потемнело, и в воздухе пахнет серой.

Следующие пять дней Тамбора молчала, но напряжение нарастало. Возле горы фермеры замечали мелкую дрожь земли, как будто что-то под ней ворочается. В ночь с 10 на 11 апреля случилось то, ради чего этот вулкан вошёл в историю.

Около семи вечера 10 апреля 1815 года из вершины Тамборы вырвался гигантский столб раскалённого газа, пепла и пемзы. По современным реконструкциям, эруптивная колонна поднялась на 43 километра — это в верхнюю стратосферу, выше, чем летают современные авиалайнеры. Сам по себе вертикальный выброс мог бы оказаться рутинным сильным извержением, но за ним последовало то, что геологи называют «обрушением колонны»: из-за чудовищного количества выбрасываемого материала эруптивный столб потерял устойчивость, верхние его части обрушились вниз и потекли по склонам как пирокластические потоки — раскалённые лавины газа и пепла со скоростью около 700 км/ч и температурой до 1000°C. Эти потоки полностью уничтожили деревни на восточном и южном склонах — Сангир, Папекат, Тамбора, Дренгал. Точное число погибших в этих потоках — около десяти тысяч человек.

Затем последовало цунами. Часть северного склона вулкана обрушилась в море Флорес. Волны высотой до десяти метров обрушились на побережье Сумбавы, дошли до Бали и Восточной Явы. На островах Ломбок и Бали утонули несколько тысяч человек.

Извержение Тамборы получило по шкале вулканической эксплозивности значение VEI-7. Это означает, что в стратосферу было выброшено более ста кубических километров материала. Для сравнения: Кракатау в 1883 году — 25 км³, Сент-Хеленс в 1980-м — 1 км³, Пинатубо в 1991-м — 10 км³. Тамбора 1815 года — единственное VEI-7 извержение в исторически задокументированную эпоху человечества. Предшествующее извержение такой же мощности случилось около 946 года в кратере Пэктусан на корейско-китайской границе (это извержение, как считается, погубило государство Бохай). Следующее VEI-7 человечество, по-видимому, ещё не наблюдало; самым крупным после Тамборы стал Пинатубо, на порядок меньший.

Высота Тамборы упала с примерно 4300 метров до 2700. Вершина — горловина диаметром семь километров и глубиной шестьсот метров — провалилась внутрь полуопустевшего магматического очага. Из горы было выброшено около 150 кубических километров пемзы, пепла и газа — это сравнимо с массой воды в Ладожском озере или объёмом гранита в горе Эверест выше отметки 5000 метров.

В июле 1815 года сэр Стэмфорд Раффлз — лейтенант-губернатор Явы — приказал собрать рапорты с восточных островов и составить отчёт о случившемся. Самые подробные свидетельства поступили от голландского чиновника Хаймана Хогенда, посетившего Сумбаву в августе. Он застал её опустошённой: «На северном побережье можно проехать сто пятьдесят миль, не встретив ни одной живой души. Море покрыто пемзой и трупами рыб; пепел лежит слоем в полтора метра. В Биме питьевая вода уничтожена; пища, какой осталась, заплесневела».

Сам Раффлз в письме лорду Минту от 28 сентября 1815 года писал: «Звук взрывов был слышан на острове Тернате, в тысяче трёхстах милях к северо-востоку. В Батавии, в восьмистах милях западнее эпицентра, средь бела дня наступила полная темнота, длившаяся два дня. С неба падал серый пепел, как мокрый снег; крыши проваливались под его тяжестью».

«Звуки взрывов слышались за полторы тысячи миль; пепел падал в Батавии слоем в три дюйма; средь бела дня было темно, как в безлунную полночь. Никто из нас не видел ничего подобного и не понимал, что произошло.»

Раффлз поручил собрать ботанические образцы, описать состояние почв и эстуариев, провести подсчёт выживших. Полный отчёт он опубликовал в 1816 году в трудах Батавского научного общества. Этот документ — самое раннее и самое подробное научное свидетельство о Тамборе. На английском его переоткрыли только в 1970-х, когда американский геолог Стивен Селф начал работать в архивах Батавии.

Прямые жертвы от пирокластических потоков и цунами — около 12 000 человек. Косвенные — от голода и эпидемий, последовавших за уничтожением рисовых полей и питьевых источников — оцениваются ещё в 60–90 тысяч. Общая цифра погибших на Сумбаве, Ломбоке и Бали в 1815–1817 годах — от 70 до 100 тысяч. Это сопоставимо с потерями от Хиросимы и Нагасаки вместе взятых.

Султанаты Тамбора, Папекат и Сангир перестали существовать как государственные образования — их элиты, документы, языки погибли. Тамборанский язык, на котором говорили несколько тысяч человек, не оставивший письменности, исчез вместе с последним носителем где-то в 1820-е. Сегодня от него осталось только несколько слов, записанных Раффлзом и его помощниками: «mata» (глаз), «api» (огонь), «hujan» (дождь) — последнее, как нетрудно догадаться, не помогло.

Многие месяцы после извержения мореплаватели в водах между Сумбавой и Сулавеси встречали гигантские поля плавающей пемзы. Британские корабли «Бенарес» и «Доротея» в августе 1815 года прошли через пемзовый пласт шириной пять миль, глубиной до полутора метров. Плавающая пемза достигала Сейшельских островов и побережий Восточной Африки к 1817 году. На севере она добралась до Калькутты. На юге — до северного побережья Австралии, где местные племена обнаруживали лёгкие пористые камни и не знали, что с ними делать.

Но главное, что вышло из Тамборы, было невидимым. В стратосферу — на высоту 25–40 километров — было выброшено, по современным оценкам, около 60 миллионов тонн серы в виде диоксида серы (SO₂). В тропосфере диоксид серы быстро вымывается дождями. В стратосфере он окисляется до сульфатных аэрозолей — мельчайших капелек серной кислоты, висящих в атмосфере месяцами и годами. Эти капельки отражают часть солнечного света обратно в космос. Глобальная средняя температура Земли в результате этого вторжения снизилась примерно на 0,4–0,7°C. Этого было достаточно, чтобы переломить год.

Сульфатный аэрозоль, поднявшийся в стратосферу над Сумбавой, расползался на запад со скоростью около тридцати километров в час — это типичная скорость стратосферного циркуляционного потока в тропиках. К концу мая 1815 года аэрозольное облако обогнуло Землю по экватору. К июню оно начало растекаться по полушариям — на север и на юг. К августу 1815 года значительная часть стратосферы Северного полушария была насыщена сульфатными частицами размером 0,1–1 микрон.

Эти частицы делают две вещи. Во-первых, они блокируют часть прямой солнечной радиации, понижая температуру на поверхности. Во-вторых — и это видно невооружённым глазом — они окрашивают восходы и закаты в необычные тона. Когда солнце низко над горизонтом, его свет проходит сквозь толстый слой стратосферы; красные и оранжевые длины волн рассеиваются на сульфатных частицах гораздо сильнее обычного. Закаты становятся багровыми, потом фиолетовыми, потом фиолетово-зелёными; они длятся не двадцать минут, а час и больше.

В 1815–1820 годах английский живописец Джозеф Маллорд Уильям Тёрнер пишет серию полотен, в которых небо имеет необычно интенсивный красный или оранжевый оттенок: «Канал в Чичестере» (1828), «Замок Норхэм на рассвете» (1830-е), «Дидона, основывающая Карфаген» (1815). Современники отмечали — у Тёрнера в это время «получаются особенно яркие закаты». Сам Тёрнер ничего не знал о Тамборе. Он просто видел и писал то, что было в небе над Англией.

В 2007 году группа греческих физиков-атмосферщиков под руководством Христоса Зерефоса опубликовала в журнале Atmospheric Chemistry and Physics работу под названием «Атмосферные эффекты вулканических извержений, как их видели знаменитые художники». Зерефос с коллегами проанализировали 554 закатных полотна западной живописи с 1500 по 2000 год. Для каждого они измерили относительное количество красного и зелёного в красках. Затем построили временной ряд этого соотношения. Результат оказался поразительным: пики «краснизны» закатов почти идеально совпали с известными датами крупных вулканических извержений — Уайнапутина (1600), Лаки (1783), Тамбора (1815), Кракатау (1883), Пинатубо (1991).

Тёрнер находится в этом ряду на самом высоком пике. Его закаты после 1815 года содержат больше красного и оранжевого, чем закаты любого другого художника в выборке. Авторы статьи деликатно формулируют: «Художники, не зная о вулканах за десять тысяч километров от их мастерских, точно и количественно зафиксировали изменения атмосферной оптики; их полотна оказываются дополнительным независимым источником данных для климатологической реконструкции».

В Германии, среди руин послевоенной экономики и затянутых дождём пейзажей, работает Каспар Давид Фридрих. Картины 1816–1824 годов — «Туман над морем» (1818), «Меловые скалы Рюгена» (1818), «Eismeer» (1823–1824) — пронизаны ощущением арктического холода, влажности, тяжёлого воздуха. «Eismeer» («Ледяное море») — самое известное; полотно изображает обломки потерпевшего крушение корабля, раздавленного нагромождением арктических льдин. Хотя сюжет вымышленный (Фридрих не был на Севере), эстетика «полярной катастрофы» родилась именно в эти годы.

Это не случайно. После Тамборы в Альпах ледники продвигаются (Mer de Glace под Шамони — на несколько сотен метров в течение пятнадцати лет), холодные туманы лежат над Рейном неделями, серые дни сменяют друг друга. Художники впитывают это и переносят на холст. Климат становится действующим лицом — задолго до того, как термин «климат» обретёт научное содержание.

В Англии Перси Биши Шелли пишет в августе 1816 года, во время путешествия по Швейцарским Альпам: «Stupendous, sublime, mournful, beyond expression» — поразительные, возвышенные, скорбные сверх всякого выражения закаты. Слово «mournful» — скорбные — повторяется в его дневниках почти каждую неделю того лета. В Шотландии Вальтер Скотт, ещё не написавший «Айвенго», ведёт метеорологический дневник: «Восход 6 августа — солнце багровое до полудня. Закат продолжительный, тревожный; небо приобрело лиловый оттенок, какой я раньше видел только в гравюрах изображений Везувия».

Эти эстетические следы 1815–1816 годов рассеяны по всей европейской культуре, как стратосферный аэрозоль по атмосфере. Они есть в дневниках, письмах, полотнах, заметках на полях книг. Их не замечают, пока не поставить рядом климатологический сюжет. Когда поставишь — становится очевидно: вулкан говорил с современниками. Они не понимали слов, но записывали интонацию.

«Художники, не зная о вулканах за десять тысяч километров от их мастерских, точно и количественно зафиксировали изменения атмосферной оптики.»

Глобальное понижение температуры на полградуса звучит абстрактно. На уровне отдельной фермы в Вермонте оно означает буквально следующее: ночь 6 июня 1816 года вместо обычной +10°C показала –4°C, и взошедшая накануне кукуруза замёрзла за одну ночь. Если фермер посадил всё поле в эту неделю — он потерял урожай. У него осталось зерно прошлого года — на полгода. К весне 1817-го он будет питаться корой деревьев и есть посевной картофель, после чего весной 1817-го ему нечего будет посадить, и он начнёт думать о переезде в Огайо.

Это и есть механизм 1816 года. Не «холодное лето вообще», а несколько критически выпавших ночей, попавших точно в посевной цикл. Растения весной 1816 года прорастали как обычно — мягкая весна обманула фермеров; затем в начале июня, когда листва уже была нежной, по всему Северному полушарию прокатилась первая волна заморозков. В августе и сентябре — повторные волны. Это уничтожило урожаи кукурузы, ячменя, овса и пшеницы повсеместно — от Огайо до Прибалтики, от Шотландии до Тосканы.

Самый подробный пласт свидетельств — фермерские дневники Новой Англии, многие из которых сохранились в архивах исторических обществ Вермонта, Нью-Гэмпшира, Мэна и Массачусетса. Из них собран хронологический портрет лета 1816 года в Северо-Восточных Штатах.

4 июня. В Альбани, столице штата Нью-Йорк, наблюдается крупный снегопад; снег идёт всю ночь и почти весь следующий день. На утро 5 июня крыши покрыты слоем в десять сантиметров.

6 июня. В Линкольнвилле, графство Уолдо, штат Мэн, выпадает снег глубиной до колена; местный пастор Илайша Хокинс записывает в журнал прихода: «Утро как 6 декабря: снег от подножия холмов до вершин. Замёрзли только что распустившиеся листья тополей; яблоневые сады, цветшие два дня назад, превратились в чёрные скелеты».

7–10 июня. Снег и заморозки распространяются южнее: до Бостона, Хартфорда, Нью-Йорка. В Бостоне 7 июня температура падает до +4°C, в Нью-Йорке — до +6°C. В Филадельфии 8 июня выпадает иней.

10 июня. В Квебеке выпадает тридцать сантиметров снега. По старой дороге между Монреалем и Тороном санные обозы движутся по июньскому снегу.

4 июля. День Независимости. В Саванне, штат Джорджия, температура около полуночи опускается до +3°C — рекорд, не побитый до сих пор за двести лет наблюдений.

22 августа. В Уолтэме, штат Массачусетс, температура ночью опускается ниже нуля. Урожай поздней кукурузы, на которую фермеры рассчитывали как на последнюю надежду, замерзает.

17 сентября. Первый осенний снегопад в Бостоне, на месяц раньше обычной даты.

«Вчерашнее утро, 8 июня, было холоднее, чем 1 ноября. Лёд на ведре с водой к крыльцу. Кукуруза в поле почернела за одну ночь. Жена плакала весь день.»

Урожай кукурузы в Новой Англии в 1816 году составил, по оценкам, около десяти процентов от обычного. То есть погибло около девяноста процентов главного зернового запаса региона. В Вирджинии и Северной Каролине положение чуть лучше — кукуруза успела созреть до августовских заморозков, но яблоневые и персиковые сады погибли почти полностью. В Огайо и Кентукки — урожаи сократились вдвое.

В Канаде ситуация была хуже: и Квебек, и Онтарио потеряли почти весь урожай. В Новой Шотландии население провело зиму 1816–17 на привозном зерне, экстренно закупленном у американских торговцев.

В Великобритании цена пшеницы выросла за лето 1816 года с 65 шиллингов за квартер (около 290 кг зерна) до 250 шиллингов — практически в четыре раза. В Лондоне толпы, требовавшие хлеба, выходили на улицы летом 1816 года и весной 1817-го; правительство Ливерпуля приостановило действие habeas corpus и развернуло войска в окрестностях столицы. В Дербишире — крупная демонстрация безработных текстильщиков, известная как «Пентричское восстание» (Pentrich Rising), июнь 1817-го; трое лидеров повешены, остальные сосланы в Австралию.

Британский парламент в декабре 1815 года принял знаменитые «Хлебные законы» (Corn Laws) — протекционистские тарифы на ввоз дешёвого зерна. Формальной причиной было «защита британского фермера»; реальной — лоббизм землевладельцев. Но в 1816 году эти законы сработали как смертельный механизм: при сократившемся урожае цены не могли быть сбиты импортом, и хлеб для бедных стал почти недоступен.

В Швейцарии — особенно в кантонах Берн, Во и Цюрих — 7 июля 1816 года была серия заморозков, погубивших картофель и виноградники. В Альпах ледники продвигались, занимая угодья. В Берне правительство в августе 1816 года объявило запрет на экспорт зерна. В Цюрихе цена ржи выросла втрое.

В Германии — особенно в юго-западных землях Баден, Вюртемберг и Бавария — лето было дождливым и холодным. К сентябрю стало ясно: озимая пшеница не созреет, яровая погибла, картофель сгнил в мокрой земле. В Вюртемберге в ноябре 1816 года цена пшеницы выросла в шесть раз против обычной.

В России — прежде всего на северо-западе и в Сибири — лето тоже было холодным, но менее катастрофическим. Урожай зерна в Псковской и Новгородской губерниях сократился на треть, в Архангельской — наполовину. На Урале и в Западной Сибири 1816 год не оставил тяжёлого следа в крестьянской памяти. Главная житница империи — чернозёмные губернии юга — пострадала меньше всего: тёплое Чёрное море смягчало стратосферный эффект, и Малороссия дала почти обычный урожай.

Помимо холода была вторая катастрофическая черта 1816 года — небывалое количество дождя. Над западной и центральной Европой висели плотные облака; солнечных дней с июня по сентябрь было меньше тридцати, тогда как обычно — около ста. В Швейцарии дождь шёл сто двадцать дней подряд — с 1 июня по 28 сентября. В Англии лето 1816-го было самым дождливым за весь XIX век по данным метеорологической станции Гринвичской обсерватории.

Дождь имел свою отдельную логику. Сульфатный аэрозоль в стратосфере не только блокирует свет, но и нарушает циркуляцию атмосферы. Реактивные потоки смещаются южнее обычного; зоны конвергенции, где встречаются влажные и сухие массы, оказываются над населёнными землями Европы. Облака не уходят неделями. Под ними — мокрые поля, гниющий картофель, замёрзшая кукуруза и испуганные, замолчавшие люди.

Из всех событий года без лета одно стало в массовой культуре куда более известным, чем сам вулкан. Это история нескольких дней июня 1816 года в съёмной вилле над Женевским озером, в результате которой родились два самых живучих сюжета европейской готической литературы — «Франкенштейн» и «Вампир» — и одна из самых хрестоматийных апокалиптических поэм Байрона.

Вилла Диодати — большой каменный особняк в местечке Колоньи, в трёх километрах от Женевы. Здание было построено в 1710 году семьёй Диодати — итальянскими протестантскими беженцами, среди предков которых был знаменитый библейский переводчик Джованни Диодати, автор итальянского протестантского перевода Библии (1607). В мае 1638 года в этой вилле останавливался Джон Мильтон, который встречался с престарелым Галилеем; Мильтон позже упомянет Диодати в «Потерянном Рае».

Лорд Байрон, изгнанник из Англии после публичного скандала вокруг его связи с сводной сестрой Августой Ли, прибыл в Швейцарию в конце мая 1816 года. Двадцативосьмилетний, ослеплённый славой только что вышедших «Чайльд-Гарольда» и «Корсара», он искал место для длительного пребывания. Виллу Диодати он снял у её хозяина за 50 фунтов на сезон.

Случайно — а может быть, не случайно — на соседней вилле, в десяти минутах ходьбы по берегу озера, поселился Перси Биши Шелли, английский поэт-радикал, тоже изгнанник, тоже скандальный, со своей восемнадцатилетней возлюбленной Мэри Уолстонкрафт-Годвин (она ещё не была Шелли — поженятся они только в декабре 1816-го, после самоубийства первой жены поэта Гарриет). С ними была их крошечная дочь Уильямина и сводная сестра Мэри — семнадцатилетняя Клер Клермонт. Клер была беременна от Байрона, что Байрон знал и старался не обсуждать.

Четвёртым в компании был Джон Уильям Полидори — двадцатиоднолетний врач Байрона. Только что окончил Эдинбургский университет, написал диссертацию о лунатизме, мечтал писать литературу, тщеславен. Байрон взял его за смешные деньги в качестве дорожного доктора и негодовал на его претензии на интеллектуальное равенство.

Лето 1816 года на Женевском озере было отвратительным. Шелли в письме своему другу Томасу Лав Пикоку (письмо от 12 июля 1816): «Дождь идёт почти каждый день; озеро покрыто свинцовым туманом; гроза за грозой; никаких прогулок. Мы сидим у камина и читаем». Мэри Годвин в позднейшем предисловии к «Франкенштейну» (1831): «То лето было сырое и неприветливое; беспрестанные дожди часто загоняли нас на целые дни в дом». Полидори в дневнике: «Третьего июня — сильнейшая гроза; четвёртого — снова дождь; пятого — снова дождь; вышел в сад, посмотрел на озеро, вернулся».

Самая знаменитая ночь — с 15 на 16 июня 1816 года. Компания собралась у камина в большой гостиной Виллы Диодати. Гроза. Свечи. Байрон читает вслух «Фантасмагориану» — французский сборник немецких готических рассказов, недавно переведённый на английский. После двух-трёх рассказов Байрон произносит знаменитую фразу — её передают и Мэри, и Полидори, разнящиеся только в деталях: «Каждый из нас напишет рассказ о привидениях». Все соглашаются. Уже за полночь.

На следующий день никто не написал ни строки. И на следующий после. Шелли, Полидори, Клер Клермонт сдались быстро. Сам Байрон набросал «фрагмент о вампире» — двух-трёхстраничный текст про путешественника в Греции, который встречает человека по имени Аугустус Дарвелл, тот умирает, потом возвращается, потом снова умирает. Байрон бросил этот сюжет, недописав.

Полидори — обиженный, что Байрон забросил сюжет, — взял идею и развил её в собственный рассказ. Через три года, в 1819-м, в журнале New Monthly Magazine вышел «Вампир» Полидори. Издатели по ошибке (или нарочно для продаж) приписали авторство Байрону; Полидори ярко возмущался, но было поздно. «Вампир» стал первым английским вампирским романом. Главный герой, лорд Ратвен — холодный, бледный, аристократический, бессмертный — стал прямой моделью для всех последующих вампирских персонажей, кончая Дракулой Брэма Стокера (1897).

Мэри в первые дни тоже ничего не могла придумать. Каждое утро Байрон, забавляясь, спрашивал её: «Ну что, придумала свою историю?» — она краснела и отвечала «нет». Прорыв случился, по её же воспоминаниям, в ночь с 21 на 22 июня. Накануне вечером Шелли, Байрон и Полидори обсуждали в её присутствии новые опыты Эразма Дарвина (деда Чарльза Дарвина) и Луиджи Гальвани с электрическим раздражением мышц мёртвых лягушек. Говорили о вермиформе — мифическом живом существе, которое Дарвин якобы оживил в кусочке макарон. Говорили о гальванизме и о возможности оживить целое тело — повешенного преступника, например.

Мэри, лёжа в постели в темноте, увидела видение: бледный молодой студент, склонившийся над собранным из мёртвых частей телом; конструкция начинает шевелиться; студент в ужасе бежит. Утром Мэри встала и записала первый фрагмент. К концу июня — двадцать страниц. К концу 1816-го — половина романа. В 1818 году «Франкенштейн, или Современный Прометей» вышел анонимно в Лондоне, в трёх томах. На обложке стояло посвящение Уильяму Годвину — отцу Мэри. Авторство приписали Шелли. Только во втором издании 1823 года появилось имя Мэри Шелли (она уже была Шелли — Гарриет утопилась в декабре 1816-го, Мэри и Перси повенчались тем же месяцем).

«То лето в Швейцарии было сыро и хмуро, мы целыми днями сидели у камина. Лорд Байрон сказал: «Каждый из нас напишет рассказ о привидениях». Я долго не могла придумать. Потом, в час чёрного бдения, ко мне пришёл образ — бледный студент над собранным из мёртвого тела созданием; глаза создания открылись; студент бросился в страхе бежать. Я написала, что увидела, — и потом не могла остановиться.»

В июле 1816 года, в одну из самых тёмных недель — солнце за облаками неделями, гроза за грозой — Байрон пишет поэму «Darkness» («Темнота»). 82 строки белого стиха. Видение мира, в котором солнце действительно погасло — не на день, а навсегда. Люди жгут леса, чтобы согреться; потом мебель; потом дома; потом друг друга. Звери в страхе бродят по опустевшим городам. Океан замерзает. Последние двое выживших — старики, встретившиеся на ступенях разрушенного храма; они смотрят друг другу в лица и умирают от ужаса. Последняя строка: «И тьма была вселенной».

Поэма опубликована в декабре 1816 года в томе The Prisoner of Chillon, and Other Poems. Критики приняли её прохладно — «слишком мрачно», «бесполезно». Сегодня «Darkness» считается одним из первых текстов жанра, который потом назовут постапокалиптическим: ровно за полтора века до Маккарти, Брэдбери и Невила Шюта. Учёные климатологии цитируют поэму в работах о Тамборе. Это редкий случай, когда поэт точно передал не сюжет, а ощущение — ощущение реального мира, в котором солнце действительно стало слабее.

«I had a dream, which was not all a dream. / The bright sun was extinguish’d, and the stars / Did wander darkling in the eternal space, / Rayless, and pathless, and the icy earth / Swung blind and blackening in the moonless air.»

Перси Биши Шелли в эти же недели пишет «Mont Blanc» — поэму о Монблане, увиденном им во время дождливой прогулки в Шамони. Холодное величие гор, ничтожество человека, безмолвие космоса. Опубликована в 1817 году. Тоже впоследствии станет хрестоматийным текстом эпохи. Тоже — продукт дождливого, холодного, нелюдимого лета Тамборы.

Полидори вернулся в Англию, неудачно занялся юриспруденцией, проиграл в карты, в 1821 году отравился цианистым калием в возрасте двадцати пяти лет.
Клер Клермонт родила в январе 1817 года дочь от Байрона, названную Аллегра. В 1818 году Байрон забрал Аллегру у Клер и поместил её в католический монастырь в Биаджио, где девочка умерла в апреле 1822 года в возрасте пяти лет. Клер прожила долгую жизнь до 1879 года, никогда не выйдя замуж.
Шелли утонул в шторме у Виареджо в июле 1822 года в возрасте двадцати девяти.
Мэри Шелли осталась вдовой в двадцать четыре. Прожила до 1851 года. Написала ещё семь романов, среди которых «Последний человек» (1826) — тоже постапокалиптический, тоже о холоде и темноте.
Байрон умер в Миссолонги в апреле 1824 года, в возрасте тридцати шести лет, во время участия в греческой войне за независимость. Лихорадка. Кровопускания, как все врачи XIX века, его доконали быстрее, чем сама болезнь.

«То, что случилось в одну дождливую неделю на Вилле Диодати, переписало готическую литературу на двести лет вперёд.»

Литературные и художественные следы года без лета хорошо видны, потому что их оставили грамотные люди в крупных культурных центрах. Но настоящая трагедия 1816–1817 годов разворачивалась далеко от литературных салонов — в деревнях юго-западной Германии, в швейцарских кантонах, в горных селениях Ломбардии и Тироля, в ирландских и шотландских общинах, в Бенгалии. Точные потери никогда не будут сосчитаны; современные историки оценивают их в полмиллиона жизней по всему миру за два года.

Великое герцогство Баден, королевство Вюртемберг и южные части Баварии — главные пострадавшие области Европы. Здесь весна 1816 года была мокрой; летние заморозки уничтожили урожай зерна; осенние дожди сгноили картофель в полях. К ноябрю 1816 года цена пшеничного хлеба в Штутгарте, Карлсруэ и Мюнхене выросла в шесть раз против 1815 года. К зиме 1816–17 — рабочие в городах не могли позволить себе хлеб; крестьяне ели кору вязов и муку из жёлудей. К весне 1817 года в деревнях стали находить умерших от голода детей и стариков.

Современные оценки прямых смертей от голода и сопутствующих эпидемий в юго-западной Германии за 1816–18 годы — от 50 000 до 200 000 человек. Разброс огромный, потому что прямой статистики смертности не велось; цифры реконструируются из приходских книг, из переписи 1819 года, из военных архивов. Самые тщательные исследования (Йохен Ольтмер, Йоханнес Бур) дают около 100 000–150 000 — то есть погиб примерно каждый сороковой житель региона.

Прямым следствием голода стала первая массовая эмиграционная волна из юго-западной Германии. Тысячи семей продавали скудный скарб и уезжали — кто в Бессарабию (по приглашению русского правительства Александра I, заинтересованного в немецких колонистах для южных степей), кто на Северный Кавказ, кто в Венгрию и Воеводину, кто за океан, в Соединённые Штаты. Многие умирали в пути — на барках по Дунаю до Чёрного моря, на парусниках через Атлантику. Те, кто доплыл, основывали немецкоязычные поселения, многие из которых сохранили язык и обычаи до конца XX века.

Самый известный маршрут — «Шваба путь» (Schwabenzug) по Дунаю через Венгрию в Бессарабию. Около двадцати тысяч семей выехало в 1816–1819 годах. Часть осела в Бессарабии (тогда — недавно отошедшая России Бессарабская губерния), где основала колонии Тарутино, Бородино, Малоярославец (названы по русским победам в войне 1812 года, привлекательным для нового царя). Их потомки прожили в Бессарабии до 1940 года, когда были депортированы по советско-германскому соглашению.

Швейцарская конфедерация в 1816 году существовала всего полтора года в её послевоенных границах (Венский конгресс 1815). Голод нагрянул в страну, ещё не оправившуюся от наполеоновских контрибуций. В кантоне Гларус, в горных швейцарских деревнях, к весне 1817 года жители ели мох и древесную кору. В кантоне Цюрих городская управа открыла бесплатные раздачи супа. В кантоне Берн правительство запретило экспорт зерна и муки, что вызвало дипломатический скандал с соседними государствами.

Особенно жёстко голод ударил по горным альпийским общинам. В долине Энгадин (нынешний Граубюнден) к маю 1817 года умерло около тридцати процентов жителей нескольких деревень. В одной из них — Маркевиц — пастор записывал в приходскую книгу: «Двенадцатого апреля — умерли Иоганн и Анна Бергерт с тремя детьми, голодная смерть. Тринадцатого — старая Магда, голод и старость. Четырнадцатого — младенец у Шмидов, без молока матери».

Ирландия в 1816–17 годах столкнулась не столько с прямым голодом (картофель частично уцелел), сколько со вспышкой тифа. Заболевание, распространяющееся через вшей и связанное с условиями скученной бедности, поразило ирландские графства в эпидемическом масштабе. Современные оценки смертности от тифа в 1816–19 годах — около 100 000 человек, или примерно каждый шестидесятый житель страны. Британский врач Уильям Харт (Belfast Medical Society) описывал в 1817 году: «За шесть месяцев тиф убил больше душ, чем картофельный голод 1740-го; виной всему — голодная зима, выпавшая на год без жатвы».

Эпидемия 1816–17 годов в Ирландии станет одним из факторов, ускоривших медленную, но устойчивую эмиграцию ирландцев в Британию и Северную Америку. Это ещё не картофельный голод 1845–1849-го, который опустошит Ирландию; это его репетиция, его пролог.

Самое неожиданное и далеко идущее последствие Тамборы — пандемия холеры, начавшаяся в Бенгалии летом 1817 года. До этого холера была эндемичным заболеванием низменностей Бенгальского залива; местные обитатели болели и умирали, но эпидемия не выходила за пределы региона. В 1817 году что-то изменилось: мутировал ли возбудитель, ослабли ли носители, нарушился ли муссон, изменилась ли торговая логистика — вопрос дискутируется. Но в августе 1817 года холера вспыхнула в Джассоре (восточный Бенгальский залив), охватила Калькутту, в 1818-м перекинулась на Бомбей, в 1820-м — на Сингапур, Манилу, Кантон. К 1823 году достигла Каспийского моря и Астрахани. К 1830-му была в Москве. К 1832-му — в Париже и Лондоне. К 1834-му — в Нью-Йорке.

Это была первая из шести великих пандемий холеры XIX–XX веков. Связь с Тамборой не прямая; современные эпидемиологи и палеоклиматологи (Кадет, Сингх) предполагают опосредованный механизм: ослабленный муссон 1816 года, низкие температуры воды в дельте Ганга, нарушение нерестового цикла рыб и плактонных коловраток, в результате чего Vibrio cholerae переходит на новые штаммы. Это рабочая гипотеза, она не доказана окончательно. Но факт остаётся: до 1817 года холера была локальной; после — она стала глобальной.

В 1816–1820 годах ледники в Альпах продвигались. Наиболее задокументированный случай — Mer de Glace («Море льда»), крупнейший ледник Шамонийской долины во Французских Альпах. В 1815 году его язык находился на отметке около 1450 метров над уровнем моря; к 1822 году он опустился до 1390 метров, то есть продвинулся примерно на семьсот метров вниз по долине. Близкие к нему альпийские деревни Le Châtelard и La Bonneville пострадали: ледник поглотил пастбища, изменил русло ручьёв, вывел из строя водяные мельницы.

Хорас Бенедикт де Соссюр, женевский натуралист, в эти годы пишет первые точные геодезические измерения положения ледника. В 1830-х его сын Орас Соссюр продолжит работу. Из этих наблюдений выйдет всё, что мы знаем сегодня о динамике альпийских ледников: они растут в холодные эпохи, отступают в тёплые; они — самый чувствительный термометр климата.

Перси Шелли и Мэри во время прогулок по Шамони видели именно эти продвигающиеся ледники. «Mont Blanc» Шелли — отчасти текст о леднике как живом существе. Mer de Glace неоднократно упоминается в третьем томе «Франкенштейна» — именно туда Виктор Франкенштейн идёт встретиться с созданным им чудовищем.

Один из удивительных побочных эффектов голода 1816 года — изобретение велосипеда. Точнее, его прямого предшественника, который немцы называли Laufmaschine («беговая машина»), а французы — draisienne, в честь изобретателя. Связь с Тамборой настолько неочевидна, что её часто пропускают в кратких изложениях истории велосипеда; но связь прямая.

В Германии 1816–17 годов от голода умирали не только люди, но и лошади. Овёс был дорог, сено гнило, кормовые культуры не уродились. К концу 1816 года в Бадене и Вюртемберге пали, по оценкам современников, до трети рабочих лошадей. Это была катастрофа отдельного, особого свойства: лошади были единственным транспортным средством — без них останавливались мельницы, переставала ходить почта, не работали грузоперевозки. Если бы автомобиль уже существовал, его роль в это лето сыграл бы он. Автомобиля не было.

Карл Фридрих Кристиан Людвиг Драйс — лесничий, надворный советник, мелкий аристократ в Великом герцогстве Баденском. Родился в 1785 году в Карлсруэ. Образование инженерное; служил в управлении лесами герцогства. Изобретательский темперамент: ещё в 1813 году придумал «движущуюся повозку без лошадей» — четырёхколёсная карета, приводимая в движение мускульной силой пассажира, ногами через педальный механизм. Прототип построил, прокатился, посмеялись, забыли.

Зимой 1816–17 года Драйс снова вернулся к идее «безлошадной повозки», но в более радикальном виде. Что, если убрать лошадь полностью и оставить только всадника? Что, если человек будет толкать сам себя ногами по земле, как малыш на детском толкарь-самокате? Что, если для устойчивости нужно ровно два колеса — переднее поворотное и заднее жёсткое?

К весне 1817 года Драйс построил первый рабочий экземпляр. Деревянная рама, два деревянных колеса диаметром около 70 см, седло, поворотный руль на переднем колесе. Никаких педалей, никакой цепной передачи — всадник ставил ноги на землю и отталкивался, как на самокате. Веса около 22 кг. Скорость на ровной дороге — 12–15 км/ч, на спуске — до 30.

12 июня 1817 года Драйс совершил первый задокументированный пробег: из своего родного Мангейма в местечко Швецинген и обратно, примерно 13 километров в один конец. Поездка заняла около часа. Газеты Мангейма и Карлсруэ сообщили о новинке в августе. 12 января 1818 года Драйс получил баденский патент на «Беговую машину» (Laufmaschine). Парижский патент — в феврале того же года.

Изобретение мгновенно вошло в моду. В Лондоне в 1819 году каретный мастер Денис Джонсон запустил производство копий под названием «pedestrian curricle» (потом — «hobby horse», лошадь-конёк). Цена — около 8 гиней (значительная сумма; модный аристократический аксессуар). В Париже на «дрезину» в 1818-м уже катался юный поэт Альфред де Виньи; в Берлине — Александр фон Гумбольдт; в Эдинбурге — публичные показы и обучающие школы.

К 1820 году мода прошла. Машина была неудобна на грязных немощёных дорогах (а других в начале XIX века не было); тротуары приходилось защищать от «велоезды»; в Карлсруэ, Манхэттене и Лондоне в 1820 году ввели штрафы за катание по тротуарам. Само словом «дрезина» в Германии стало пренебрежительным («Modeunfug», модное безобразие). Драйс продолжал изобретать (он создал также первое в мире механическое стенографическое устройство и одну из ранних пишущих машинок), но финансово прогорел и умер в 1851 году в бедности.

Возвращение случилось через сорок лет, в 1860-х, во Франции. Кузнец Пьер Мишо и его сын Эрнест прикрепили к переднему колесу дрезины педали с шатунами — получился «велосипед-педальник» (vélocipède), также известный как «костотрясь» (boneshaker) из-за чугунных колёс. Дальше — каучуковые шины, цепная передача на заднее колесо, шарикоподшипники, эра «больших колёс» 1880-х, «безопасный велосипед» Старлея 1885 года — и наконец массовый велосипед XX века.

Но изначальная идея — два колеса в одну линию, поворотный руль, подсев седлом на раму — принадлежит Карлу Дрезу. И вышла она не из академической инженерной мысли, а из практической нужды лесничего, у которого в год без лета не было лошади.

«Велосипед родился потому, что в 1816–17 году в Германии нечем стало кормить лошадей.»

В Новой Англии год без лета привёл к двум вещам. Первая — голод 1816–17 годов. Вторая — крупнейшая внутренняя миграция в ранней истории Соединённых Штатов, известная под жёстким разговорным названием «Going to Ohio» (поход в Огайо). Десятки тысяч фермерских семей из Вермонта, Нью-Гэмпшира, Массачусетса, Коннектикута, Род-Айленда и Мэна продали или просто бросили свои хозяйства и двинулись на запад — через Адирондак, через долину реки Могавк, через Эри-канал (тогда ещё строящийся), в так называемую «Огайскую страну»: тогдашние штаты Огайо, Кентукки, Индиана, Иллинойс. Цель — найти землю, на которой можно выращивать что-то, что не замерзает в июне.

Точные данные о миграции есть благодаря переписям. С 1810 по 1820 годы население штата Вермонт выросло всего на 8 % — а должно было, по обычной демографической динамике, на 25–30 %. Разница — это уехавшие. По разным оценкам, в 1816–1818 годах Вермонт покинуло от десяти до пятнадцати процентов жителей. Это исход библейского масштаба для маленького штата.

Население Огайо в эти же годы выросло на 152 % — с 230 тысяч в 1810 году до 581 тысячи в 1820-м. Индиана — рост в семь раз. Иллинойс — рост в десять. На дорогах Северо-Запада летом 1817 года тянулись бесконечные обозы: повозки, гружёные семейным скарбом, женщинами и детьми; рядом — мужья с винтовками; следом — несколько коров. Дорожные хроники того времени отмечали: «Каждый день навстречу нам — двадцать-сорок таких повозок». В Каскадильских таверне у дороги Олбани–Буффало хозяин в августе 1817 года записывал: «За одну ночь — сто семь человек на постое; всё пол спальной столовой завален матрасами; некоторые ночуют под телегами».

Великое переселение породило десятки новых городов. Цинциннати — главные ворота Огайо — вырос в эти годы в три раза. Кливленд — в семь раз. Многие из этих городов до сих пор хранят в названиях родину переселенцев: Манчестер, Бостон, Гилфорд, Норвич, Хартфорд — все по нескольку городков с этими именами разбросаны по Среднему Западу.

Государственное правительство США смотрело на исход с двойственными чувствами. С одной стороны, заселение новых территорий — стратегическая цель, давление на отступающие индейские племена ослабляет геополитическое давление со стороны Британской Канады. С другой — Новой Англии нужны налогоплательщики и солдаты. Конгресс в 1818 году принял несколько законов, облегчающих переселение в западные территории — в частности, понизил минимальную цену государственной земли с 2 долларов до 1,25 за акр. Это было прямым ответом на демографическое давление 1816–17 годов.

Из миллионов незаметных судеб этой миграции одна оказалась исторически значимой. В деревне Шарон (графство Уиндзор, штат Вермонт) жила семья Джозефа Смита-старшего и Люси Мэк Смит. Восемь детей. Третий сын — Джозеф-младший, родившийся в декабре 1805 года, в год без лета ему было десять.

Семья жила бедно. Отец арендовал землю, перебивался случайными заработками. Урожай 1816 года был полностью утрачен. Запасы кончились к зиме. Весной 1817 года ребёнок умер. Летом 1817-го глава семьи объявил решение: продаём всё, едем в Огайо или в Нью-Йорк. Они выбрали Нью-Йорк, потому что у дальнего родственника были связи в графстве Онтарио (на западе штата, у озера Эри).

В 1817 году семья переехала в деревню Палмира, в так называемом «выжженном пастбище» (Burned-Over District) западного Нью-Йорка — регионе, где в 1820-е годы взрывалось протестантское религиозное возрождение (Великое Пробуждение). Молодой Джозеф рос в Палмире среди методистов, баптистов, пресвитериан, в атмосфере постоянных пробуждений, видений, голосов, экстатического обращения. В 1820 году, по его собственному рассказу, четырнадцатилетнему Джозефу явились в роще близ Палмиры Бог-Отец и Иисус Христос, велев ему не присоединяться ни к одной из существующих церквей. В 1823 году — явление ангела Морония, указавшего на сокрытые в холме Кумора золотые пластины. В 1827-м — извлечение пластин. С 1828 по 1830 годы — перевод (он же написание) Книги Мормона. В 1830 году — основание Церкви Иисуса Христа Святых последних дней (мормонизм).

Историк климата Гиллен Д'Арси Вуд в книге «Тамбора: извержение, изменившее мир» (Princeton University Press, 2014) пишет: «Если бы не год без лета и не последующая семейная миграция, юный Джозеф Смит провёл бы юность в маленькой нерелигиозной деревне в Вермонте, не подверженной религиозным брожениям западного Нью-Йорка. Можно с уверенностью предположить, что мормонизма как явления не возникло бы». Это смелая гипотеза, не доказуемая контрфактуально; но она показывает, насколько далеко распространялись отзвуки Тамборы во времени и в человеческих судьбах. Сегодня в Церкви Святых последних дней около семнадцати миллионов членов; её основание лежит, через одно поколение и сложную цепь причин, в апреле 1815 года на острове Сумбава.

После исхода 1816–18 годов фермерская Новая Англия так и не восстановила свою прежнюю плотность населения. Те, кто остался, переориентировались на другие отрасли: молочное хозяйство, кленовый сироп, лесозаготовки, ремёсла. Уже к 1830-м многие вермонтские деревни были вдвое меньше, чем в 1810. Сегодня заброшенные каменные стены полей в лесах Вермонта и Нью-Гэмпшира, на которые натыкаешься во время прогулки — это границы тех самых полей, чьи владельцы уехали в Огайо в 1817 году и не вернулись.

В Дармштадте — небольшом городе в Гессене, столице тогдашнего Великого герцогства Гессен-Дармштадтского — летом 1816 года тринадцатилетний Юстус фон Либих видел, как его семья проживает запасы и постепенно переходит на хлеб из жёлудей. Отец Юстуса, торговец красками и аптечными товарами, оказался разорён: его клиенты, разорённые сами, не могли платить по счетам. Семья из десяти человек ужалась в питании до двух раз в день. Юстус, болезненный и впечатлительный мальчик, увидел воочию: пища не появляется из ничего, её количество зависит от того, что вырастет на полях, а это, в свою очередь, зависит от земли и от погоды.

В 1817 году отец отправил Юстуса учеником к аптекарю в Хеппенхайме. Аптекарь оказался жестоким, обучение — скудным. Через десять месяцев Юстус сбежал домой. Отец помог сыну поступить в Боннский университет (в 1820 году), потом в Эрланген. В двадцать лет Юстус защитил докторскую диссертацию (по химии гремучего серебра — взрывчатого вещества). В 1823 году поехал в Париж на стажировку у знаменитого Жозефа Гей-Люссака. В 1824-м, в двадцать один год, был назначен экстраординарным профессором химии Гессенского университета в Гиссене.

В Гиссене Либих провёл следующие двадцать восемь лет жизни и создал первую в мире химическую исследовательскую лабораторию университетского типа — с регулярным набором студентов, систематическим обучением методам анализа, серийным производством научных публикаций. Это стало моделью для всех последующих химических лабораторий мира.

В 1840 году Либих опубликовал главный труд своей жизни — Die organische Chemie in ihrer Anwendung auf Agricultur und Physiologie («Органическая химия в её приложении к сельскому хозяйству и физиологии»). Это было первое систематическое научное обоснование агрохимии. Главные тезисы:

1. Растения берут углерод из воздуха (CO₂) — а не из перегноя, как считалось ранее. Это разрушило старую «гумусовую теорию» и поставило сельское хозяйство на химическую основу.

2. Растения берут азот, фосфор, калий и микроэлементы из почвы; если почва обеднена этими элементами, нужно их вернуть — через удобрения.

3. Закон минимума: рост растения определяется самым дефицитным из необходимых элементов; добавление избытка других элементов не помогает, пока не пополнен дефицитный.

Это перевернуло аграрную науку. До Либиха крестьяне знали, что навоз и зола помогают полю, но не понимали почему. После Либиха стало возможно проектировать почву, как химическую систему: измерять, чего не хватает, добавлять конкретные вещества. Сначала — фосфор (Либих изобрёл «суперфосфат» — серную обработку фосфоритов, чтобы сделать фосфор биодоступным). Потом — калий. Наконец — азот, самая трудная часть; синтез аммиака из азота воздуха был осуществлён только в 1909 году Фрицем Габером и масштабирован Карлом Бошем после 1913-го (это уже совсем другой век и другая история).

Прямая линия идёт от голодного мальчика в Дармштадте 1816 года через профессора Либиха 1840-го к Габер-Бошу 1913-го, к первым искусственным удобрениям XX века, к «зелёной революции» 1960-х, к удвоению урожаев основных зерновых, к возможности накормить восемь миллиардов человек, которые сегодня живут на Земле. Без агрохимии Либиха планета могла бы прокормить не больше двух-трёх миллиардов. Все остальные пять-шесть миллиардов — это, очень буквально, химия. И в самой основе этой химии — год без лета, ставший для тринадцатилетнего гессенца уроком, который он запомнил на всю жизнь.

«Я был ребёнком в Дармштадте в 1816 году; мы голодали; и тогда я навсегда запомнил: цена пшеницы зависит от химии земли, на которой она растёт.»

Либих прожил до 1873 года — семьдесят лет. Был возведён в дворянство в 1845-м, в 1852-м перешёл из Гиссена в Мюнхенский университет, где провёл последние двадцать лет жизни. Помимо агрохимии, изобрёл лабораторный холодильник Либиха (стеклянная трубка с водяной рубашкой — стандартное оборудование любой химической лаборатории мира до сих пор), создал технологию мясного экстракта (отсюда известная марка «Liebig's Extract of Meat», основанная в 1865 году в Уругвае), сформулировал принципы анализа органических соединений, обучил поколение немецких химиков, которые потом захватили мировое лидерство в химической промышленности XIX–XX веков.

Его прямые ученики и ученики учеников основали компании, которые потом стали БАСФ, Хёхст, Байер, Шеринг, — то есть всю немецкую химическую промышленность. Если рассматривать жизнь как длинную цепь причинных связей, у XX века было два главных истока — Тамбора 1815 года и Либих 1840-го; и связаны эти истоки одним голодным мальчиком в Дармштадте.

Современники 1816 года не имели ни малейшего представления о связи холодного лета с вулканом на другой стороне планеты. Газеты тех лет писали о небывалой погоде, обсуждали возможные причины — божья кара, появление зодиакальных пятен, движение комет, изменения солнечной активности — но никто не указывал на Тамбору, хотя сведения о её извержении доходили в Европу через несколько месяцев. Связь не приходила в голову. Почему?

Главная причина — масштаб. Знать, что в Индийском океане был сильный вулканический взрыв, — это одно. Понимать, что взрыв такого масштаба может изменить погоду на всём северном полушарии — это другое. Метеорология как наука находилась в зачаточном состоянии; представление о глобальной циркуляции атмосферы только формировалось; о стратосфере не было речи (само понятие появится в 1902 году). Никто не знал, что аэрозоль может висеть в верхних слоях атмосферы годами; никто не измерял солнечную радиацию через атмосферу с точностью, необходимой для регистрации спада на полпроцента.

Тем не менее, одна догадка была сделана — задолго до 1815 года, ещё в 1784-м, и сделал её Бенджамин Франклин. Зимой 1783–84 годов в Европе и Северной Америке стояли необычно холодные зимы; небо было постоянно туманным; солнце светило тускло. Франклин, в это время служивший американским посланником в Париже, написал короткую статью под названием Meteorological Imaginations and Conjectures («Метеорологические воображения и предположения»). В ней он высказал догадку: причиной тумана и холода может быть «постоянный сухой туман», источником которого является исландский вулкан Лаки, извергавшийся в июне–октябре 1783 года и выбросивший в атмосферу огромное количество дыма.

«Дым от исландского вулкана мог достичь столь высоких слоёв атмосферы, что задержал часть солнечного тепла, причинив необычно холодную зиму и общее ухудшение погоды по всей Европе.»

Это была удивительно прозорливая догадка. По сути, Франклин в одном абзаце описал то, что современная наука называет «вулканическим воздействием» (volcanic forcing) на климат. Но публикация была короткой, теоретической, основанной на интуиции, без количественных данных. Её прочли, кивнули, забыли. К 1815 году никто из европейских метеорологов не вспомнил о Франклине, когда пытался объяснить год без лета.

Только в 1920-х годах американский метеоролог Уильям Дж. Хамфриз из Геофизической лаборатории Карнеги в Вашингтоне взялся систематически сопоставлять известные крупные вулканические извержения с климатическими аномалиями последующих лет. В 1913 году он опубликовал статью «Volcanic Dust and Other Factors in the Production of Climatic Changes» в журнале Bulletin of the Mount Weather Observatory. Главный его метод — построение хронологии: справа — годы крупных извержений (Тамбора 1815, Кракатау 1883, Катмаи 1912, и др.); слева — годовые температуры. Корреляция оказалась впечатляющей: каждое крупное извержение сопровождалось одно-двухгодичным понижением температуры на полградуса–градус, особенно в Северном полушарии.

Хамфриз также экспериментально показал, что мельчайшие частицы вулканического происхождения, поднявшись на десятки километров, могут оставаться там месяцами и годами, рассеивая солнечный свет. Это была первая количественная теория вулканического воздействия на климат. К 1940-м годам она стала общепринятой; в учебниках по метеорологии стало стандартным включать главу «Volcanic Dust Veil» («Вулканическая пылевая завеса»).

Британский климатолог Хьюберт Лэмб в 1970 году опубликовал статью «Volcanic Dust in the Atmosphere; with a Chronology and Assessment of its Meteorological Significance» в трудах Королевского общества. В ней он построил dust veil index — индекс «пылевой завесы» от вулканических извержений за весь последний тысячелетий. Тамбора 1815 года в этом индексе занимает абсолютный максимум — в три раза выше Кракатау. Эта работа окончательно закрепила Тамбору как главную климатическую катастрофу исторического времени.

Финальное подтверждение пришло из льдов Гренландии. В 1990-х годах американо-датско-европейский проект GISP2 (Greenland Ice Sheet Project 2) пробурил трёхкилометровый керн льда в центральной Гренландии. Лёд этот сформирован за более чем сто тысяч лет; каждый годовой слой можно идентифицировать; в каждом слое можно измерить концентрацию различных химических веществ — изотопы кислорода (температурный сигнал), пыль (засушливость), сульфаты (вулканическая активность).

Грегори Зилински с коллегами в 1995 году опубликовал в журнале Science статью под названием «Stratospheric Loading and Tropospheric Impact of the 1815 Eruption of Tambora Derived from the Greenland GISP2 Ice Core». В керне на отметке 1815–1816 годов обнаружен сульфатный пик, превосходящий все другие пики за последние 800 лет. Объём оценён в 60 миллионов тонн SO₂, выброшенных в стратосферу. Эта цифра по сей день — главный научный «отпечаток» Тамборы.

«Сульфатный сигнал в кернах GISP2 для 1815–1816 годов превосходит все остальные пики за последние 800 лет. Это абсолютная по силе вулканическая инъекция стратосферных аэрозолей за всю задокументированную ледяную летопись Гренландии.»

После этого исследования Тамбора окончательно перестала быть «таинственным извержением далеко» и стала «крупнейшим геофизическим событием задокументированной истории человечества». Современные оценки общего ущерба, измеряемого в климатических последствиях, превосходят даже Иранский метеоритный удар 1908 года (Тунгуска) или Курильский извержение 1737-го. С тех пор почти каждое крупное вулканическое извержение в мире анализируется с оглядкой на «масштаб Тамборы»: насколько меньше? насколько большие? чем чревато на будущее?

Главный вопрос, который задают современные геологи: когда следующая Тамбора? Однозначного ответа нет. Частота извержений VEI-7 в последние десять тысяч лет — примерно одно в тысячу лет (Минойское извержение Санторина около 1620 до н. э., Тамбора 1815). В последние десять миллионов лет — несколько десятков. Геологическая запись говорит, что в ближайшие пятьсот лет вероятность ещё одного VEI-7 — около десяти процентов; в ближайшие тысячу — около пятидесяти.

Кандидаты, за которыми наблюдают: Йеллоустоун (США), Кампи Флегреи (близ Неаполя, Италия), Тоба (Индонезия, исторически уже взрывался VEI-8 семьдесят пять тысяч лет назад), Айра (Япония), Таупо (Новая Зеландия). Все они мониторятся; но мониторинг даёт предупреждение, в лучшем случае, за несколько лет — недостаточно, чтобы подготовить мировое сельское хозяйство к второй «Тамборе».

Если такое случится — последствия в XXI веке будут несравнимо тяжелее, чем в 1815-м. Современный продовольственный мир — это глобальная цепочка поставок, опирающаяся на узкое окно урожайных условий. Падение глобальной температуры на градус на год-два уничтожит урожаи кукурузы в США, риса в Юго-Восточной Азии, пшеницы в Канаде и России. Падение производства в каждой из этих систем — двадцать-сорок процентов. Глобальный голод будет беспрецедентен по абсолютным цифрам.

Год без лета оставил необычно плотный след в культурном архиве — прежде всего в Европе, но также и в Азии. Не потому что современники понимали глобальный масштаб события, а потому что природа давила на восприятие тяжелее обычного. Тёмное небо, длинные дожди, серые лица, замёрзшие поля — это вошло в живопись, поэзию, дневники, переписку. Спустя двести лет можно сложить из этих следов плотный, узнаваемый портрет одного календарного года.

Уже названы Байрон («Darkness») и Шелли («Mont Blanc»). К ним можно прибавить:

Уильям Уордсворт — фрагмент «А Solitary Reaper» (1817), описывающий одинокую жнецу под дождём; и более прямые отсылки в письмах того лета: «У нас четыре месяца сплошной дождь; деревни пустеют; нищета такая, какой я не видел с детства».

Джон Китс — в 1816 году только начинает писать; его ранние стихи 1816–17 проникнуты ощущением «прохладной осени, обогнавшей лето». Главная одажда Китса осенью — «To Autumn» (1819) — будет другой, тёплой; но мрачность 1816 года ощущается в его сонетах 1817-го.

Сэмюэл Тейлор Колридж — старый, разочарованный, наркозависимый Колридж пишет в дневнике осенью 1816 года: «Это лето, по моему чтению атмосферы, означает несвершившийся конец мира; небо опустилось до самых крыш домов».

Каспар Давид Фридрих, как сказано — мрачные, ледяные пейзажи 1816–24 годов. Карл Густав Карус — натурфилософ и художник, в эти годы пишет «Готическая руина зимой» (1817) — образ времени, остановившегося в холоде.

Гёте, тогдашний министр культуры Веймарского герцогства, ведёт метеорологический дневник; летом 1816 года записывает: «Постоянный западный ветер с дождём; виноград не зреет, картофель гниёт; зерно пострадало. Если так продлится, голод обеспечен на год вперёд». Это не литературная цитата, а буквальная запись чиновника. У Гёте — практичный взгляд, без поэтической стилизации.

В Австрии знаменитый композитор Франц Шуберт пишет в 1816 году в Вене несколько песенных циклов; и в одной из его песен — «Erlkönig» («Лесной царь») — есть призрачная «холодная, дождливая ночь», ставшая хрестоматийной. Прямой связи с Тамборой нет; но ощущение природы как враждебной силы, в которое погружён ребёнок-герой стихотворения Гёте, было созвучно опыту той осени.

Во Франции 1816 года, всё ещё переживающей шок Ватерлоо и реставрации Бурбонов, литературный голос был приглушённым. Сатирическая графика Конфедерации (журналы L'Album, Le Nain Jaune) высмеивала аристократов, ездящих в Карлсбад, тогда как «народ ест жёлуди». Поэт Альфонс де Ламартин, тогда только начинавший, в 1816 году пишет первые наброски «Lac» — будущей хрестоматийной поэмы о памяти и времени; «Lac» написан под впечатлением от мрачного, неприветливого пребывания у озера Бурже летом 1816-го.

Польский поэт Юзеф Юлиан Сераковский пишет в письме из Гданьска (август 1816): «Над всей Германией висит туман, дождь идёт уже сорок дней. Купцы говорят, что в Балтике рыбы выходят на поверхность, как будто им не хватает воздуха. Никто не помнит такого лета». В Pamiętniki Niemcewicza Юлиан Урсын Немцевич, наблюдая голод в Малой Польше, пишет: «У нас здесь крестьяне ели траву; через десять лет мы будем расплачиваться за это нашествием болезней и народной усталостью».

В России 1816 год менее заметен в литературе, потому что писательский мир был занят другими сюжетами — окончательным разгромом Наполеона, формированием декабристского движения, реформами Александра I. Карамзин в это время заканчивает первые тома «Истории государства Российского» (тома I–VIII выйдут в 1818-м); в его дневниках 1816 года есть короткие записи о холодном лете в Петербурге, но они теряются среди исторических размышлений.

Зато в крестьянской народной памяти 1816–17 годы запомнились как «холодное лето», после которого началась серия неурожаев и волнений. В Среднем Поволжье, в Симбирской и Казанской губерниях, в эти годы — небольшие голодные бунты, разогнанные войсками. На Урале — миграции мастеровых с заводов в поисках хлеба. Все эти эпизоды растворены в общей повседневной российской истории XIX века; никто из современников не связывал их с вулканом.

В Японии период Эдо в это время управлялся одиннадцатым сёгуном Иэнари из дома Токугава. Хроники бакуфу зафиксировали серию неурожаев риса 1815–1818 годов, особенно в северных провинциях Эдзо (нынешний Хоккайдо) и Тохоку. В деревнях префектуры Тоса в 1816 году — массовый исход крестьян из неудобных хозяйств в города; в Эдо (нынешний Токио) — рост цен на рис на пятьдесят процентов.

В японском климатологическом фольклоре 1816-й год называли tenpō no daikikin — «великий голод эры Тэнпо», хотя формально период Тэнпо начался только в 1830-м. Связь с Тамборой в японской науке прослежена только в 1990-х, после ледовых керновых исследований.

В Цинском Китае правил император Цзяцин. В южных провинциях Юньнань, Гуйчжоу, Сычуань — катастрофические наводнения и холода летом 1816-го. Местные хроники зафиксировали гибель десятков тысяч человек от голода и сопутствующих эпидемий малярии и тифа. В провинции Юньнань в 1816 году умерло, по реконструкциям, около десяти процентов сельского населения. Эта цифра не известна широко — Цинская империя предпочитала не публиковать данные о катастрофах, чтобы не дискредитировать «небесный мандат» императора.

Историк климата Йохен Бельски в исследовании 2010 года показал, что массовые миграции в провинцию Юньнань в первой половине XIX века (формирование «опиумного пояса») были отчасти отдалённым следствием голода Цзяцин 1816–18 годов: разорённые крестьяне переходили на более выносливые культуры, в первую очередь — мак. Опиумный кризис, который через тридцать лет приведёт к двум опиумным войнам с Британией, имеет в своих корнях, среди многих факторов, тоже извержение Тамборы.

Документация в Латинской Америке и Африке за 1816 год скуднее, потому что в этих регионах европейская колониальная статистика только формировалась. Известно о голоде в Северной Аргентине в 1816–17 годах; о падеже скота в Чили (что усугубило положение раненной освободительной войны Сан-Мартина); о неурожае какао и сахара на Карибских островах. В Африке — следы холодных лет в Восточной Африке (Эфиопия, Сомали); тропическая Африка пострадала меньше — там вулканическое воздействие смягчалось океанической буферизацией.

1816 год отгремел и затих. К 1818-му урожаи восстановились; цены пошли вниз; миграции замедлились. Эпидемии холеры покатились по миру, как фитильная искра по нефтяной струе, но в Европу они дошли только через десятилетие. Память о годе без лета осталась — но локально, в фермерских семьях, в дневниках поэтов, в архивах вотчинных управлений. На уровне «большой истории» XIX век поглотил 1816-й как одну из многих катастроф: меньше Наполеоновских войн, меньше революций 1848 года, меньше Крымской.

Реальная значимость 1816 года стала проясняться только в XX веке — через работы Хамфриса, Лэмба, Зилински. Сегодня Тамбора — одно из главных событий в истории климата человечества; «Год без лета» — одно из самых изученных климатических явлений в исторической эпохе. Из него выросло несколько научных направлений: количественная вулканология, палеоклиматология ледяных кернов, исследования «вулканических зим» (как природных аналогов «ядерной зимы»), модели глобальных рисков.

Но 1816-й — это аномалия. Один год. Один взрыв далеко от Европы. Когда мы расширяем взгляд на сто, двести, пятьсот лет — мы видим, что 1816-й был лишь экстремальным эпизодом более широкого процесса: общего похолодания, длившегося с XIV по XIX век и известного в климатологии как Малый ледниковый период.

Замёрзшая Темза, на льду которой устраивали ярмарки. Замёрзшая Балтика, по которой пешком ходили из Швеции в Данию. Замёрзшие итальянские лагуны, лёд на каналах Венеции зимой 1709 года. Виноградники Англии, существовавшие в XII веке и исчезнувшие к XIV из-за похолодания. Гренландские колонии норвежцев, основанные в X веке и вымершие в XV. Альпийские ледники, поглощавшие деревни. Это — устойчивый климатический ритм, в котором 1816 — лишь самая громкая нота.

И вот тут возникает удивительная тема, ради которой эта статья продолжается во второй части. В русскоязычном интернете с конца 2000-х циркулирует тезис: «до XIX века зимы не существовало». Аргументы выдвигаются разные: в средневековых картинах якобы нет снега; в Библии якобы нет упоминаний снега; здания в Петербурге «закопаны до второго этажа», что якобы свидетельствует о катастрофе XIX века; слова «снеговик» не было в русском языке до позапрошлого столетия. Всё это в собранном виде составляет миф, который сегодня живёт в YouTube-роликах и TikTok-видео, набирающих миллионы просмотров.

Документальный разбор этого мифа — тема второй части. Что говорит климатология: ледяные керны, дендрохронология, фенология. Что говорит история искусства: Брейгель, Аверкамп, Лимбурги, китайские пейзажи Северной Сун. Что говорит литература: Гомер, Овидий, Иов, «Повесть временных лет», Шекспир. Что говорит археология: лыжи возрастом пять тысяч лет. Что говорит лингвистика: индоевропейский корень слова «снег», восходящий к 3500 году до нашей эры. И, наконец, откуда взялся сам миф — его источники в «Новой Хронологии» Фоменко-Носовского и в западной «mud flood / Tartaria»-конспирологии.

Этому всему — посвящена Часть II «Зимы, которая всегда была». Читать продолжение →

«Год без лета был аномалией. Зима была всегда.»

Wood, Gillen D'Arcy. Tambora: The Eruption that Changed the World. Princeton University Press, 2014. — Самая полная современная история извержения и его глобальных последствий.

Klingaman, William K. & Klingaman, Nicholas P. The Year Without Summer: 1816 and the Volcano That Darkened the World. St. Martin's Press, 2013. — Подробная хроника года, особенно сильна в части Новой Англии и Виллы Диодати.

Stommel, Henry & Stommel, Elizabeth. Volcano Weather: The Story of 1816, The Year Without a Summer. Seven Seas Press, 1983. — Классическая, ранняя реконструкция; авторы — океанографы из Woods Hole.

Oppenheimer, Clive. Eruptions That Shook the World. Cambridge University Press, 2011. — Главы о Лаки, Тамборе, Кракатау; солидная вулканологическая база.

Soon, Willie & Yaskell, Steven H. The Maunder Minimum and the Variable Sun-Earth Connection. World Scientific, 2003. — Контекст солнечной активности эпохи.

Zielinski, G. A. et al. (1995). «Stratospheric Loading and Tropospheric Impact of the 1815 Eruption of Tambora Derived from the Greenland GISP2 Ice Core». Science, 270 (5234), 1330–1333.

Zerefos, C. S. et al. (2007). «Atmospheric effects of volcanic eruptions as seen by famous artists and depicted in their paintings». Atmospheric Chemistry and Physics, 7, 4027–4042.

Self, S. et al. (2004). «Magma volume, volatile emissions, and stratospheric aerosols from the 1815 eruption of Tambora». Geophysical Research Letters, 31, L20608.

Stothers, R. B. (1984). «The Great Tambora Eruption in 1815 and Its Aftermath». Science, 224 (4654), 1191–1198.

Humphreys, W. J. (1913). «Volcanic Dust and Other Factors in the Production of Climatic Changes, and Their Possible Relation to Ice Ages». Bulletin of the Mount Weather Observatory, 6, 1–34.

Raffles, Stamford. Letters and reports on the Tambora eruption, July–November 1815. Verhandelingen van het Bataviaasch Genootschap, vol. 8, 1816.

Mary Shelley. Frankenstein; or, The Modern Prometheus (1818). Author's Introduction (1831 edition).

Lord Byron. «Darkness» (July 1816). In: The Prisoner of Chillon, and Other Poems. John Murray, 1816.

Polidori, John William. The Diary of Dr. John William Polidori. Ed. William Michael Rossetti, Elkin Mathews, 1911.

Diaries of New England farmers, 1816. Collections of the Vermont Historical Society and the New Hampshire Historical Society.

Liebig, Justus von. Die organische Chemie in ihrer Anwendung auf Agricultur und Physiologie. Friedrich Vieweg, Braunschweig, 1840.

Будыко М. И. Климат в прошлом и будущем. Гидрометеоиздат, Ленинград, 1980.

Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. Москва, 1988.