История США. Часть I: Рождение нации. От первых колоний до кануна Гражданской войны

История Соединённых Штатов короче истории почти любого крупного государства мира: от первых английских поселений до сегодняшнего дня прошло немногим больше четырёх столетий, а самой республике — меньше двух с половиной веков. Но вряд ли найдётся другая страна, чья короткая история была бы так густо заполнена событиями, идеями и противоречиями, изменившими весь остальной мир. Здесь придумали современную писаную конституцию и федеративную республику; здесь же два с половиной столетия держали в рабстве миллионы людей. Здесь провозгласили, что «все люди созданы равными», — и подписали этот текст рукой рабовладельца.

Это противоречие — не позднее открытие критиков, а живой нерв всей американской истории. Свобода и несвобода росли в Америке вместе, из одного корня, и спор между ними не завершён до сих пор. Понять Соединённые Штаты — значит держать в голове сразу обе вещи: грандиозный эксперимент с самоуправлением, вдохновлявший революции по всему миру, и цену, которую за этот эксперимент платили те, кого он не считал за людей, — порабощённые африканцы и коренные народы континента.

Эта трилогия — попытка рассказать историю США честно и неторопливо, без триумфализма и без обличительного запала. Первая часть охватывает время от коренной Америки и первых европейских парусов до кануна Гражданской войны — от Джеймстауна и Плимута через Революцию, Конституцию и первых президентов к эпохе Джексона и Предначертанию судьбы. Вторая часть, «Гражданская война и Позолоченный век», посвящена крови 1860-х и индустриальному взлёту конца века. Третья, «Американский век», — двадцатому столетию и современности.

«Свобода и рабство пришли в Америку почти одновременно. Вся дальнейшая история — это спор между ними.»

Прежде чем стать «Новым Светом», континент тысячелетиями был старым и обжитым. Представление о пустой, девственной земле, ждавшей европейского плуга, — один из самых устойчивых и самых ложных мифов американской истории. К моменту первого контакта в обеих Америках жили, по разным оценкам, от сорока до ста миллионов человек; только к северу от Мексики — несколько миллионов, говоривших на сотнях языков и устроенных в десятки сложных обществ.

На Среднем Западе, в пойме Миссисипи, ещё в XI–XIII веках стоял город Кахокия — с земляными пирамидами-курганами, площадями и населением, которое в период расцвета, возможно, превышало население тогдашнего Лондона. На северо-востоке существовала Лига ирокезов (хауденосауни) — союз пяти, позднее шести народов с устной «конституцией», системой советов и сложной дипломатией; позднейшие американские публицисты будут искать в ней прообраз федерализма. На юго-западе народы пуэбло строили многоэтажные глинобитные поселения и вели поливное земледелие в пустыне.

Эти общества не были застывшими и не были «дикими» в том смысле, какой вкладывали в это слово колонисты. Они торговали на тысячи километров, воевали и заключали союзы, выводили сорта кукурузы, бобов и тыквы, которые потом накормят весь мир. Но у них не было двух вещей, оказавшихся решающими: стального оружия и устойчивости к европейским болезням.

Первыми европейцами в Северной Америке были не испанцы и не англичане, а норманны: около 1000 года Лейф Эрикссон основал недолговечное поселение в Винланде, на севере Ньюфаундленда. Но этот эпизод остался тупиковой ветвью. Настоящая встреча двух миров началась в 1492 году, когда экспедиция Христофора Колумба под кастильским флагом вышла к островам Карибского моря, полагая, что достигла Азии.

То, что последовало, историк Альфред Кросби назвал «Колумбовым обменом». Через Атлантику в обе стороны хлынули растения, животные, люди и микробы. В Старый Свет пришли кукуруза, картофель, томаты, табак, какао, изменившие рацион и демографию Европы. В Новый Свет — пшеница, лошади, коровы, свиньи, а вместе с ними оспа и работорговля. Этот обмен был не равноценным: одной стороне он принёс новые продукты, другой — демографическую катастрофу.

Континент делили несколько империй. Испания закрепилась раньше всех: Сент-Огастин во Флориде, основанный в 1565 году, — старейший непрерывно населённый европейский город на территории будущих США. Франция строила меховую империю по рекам — Шамплен основал Квебек в 1608 году, французы спускались по Миссисипи до Луизианы. Голландцы держали торговый узел в устье Гудзона — Новый Амстердам, будущий Нью-Йорк. Англичане пришли последними и поначалу беднее других — но именно их колонии дадут начало Соединённым Штатам.

У английской Америки два предания об основании, и они плохо сходятся друг с другом. Первое — про Джеймстаун (1607), коммерческое предприятие Виргинской компании, основанное ради прибыли. Колония едва не вымерла в первые годы: голод, болезни, конфликты с могущественной конфедерацией Поухатана. Спасли её две вещи — табак, ставший экспортной культурой, и уязвимый мир с индейцами, символом которого стала Покахонтас, дочь вождя, выданная замуж за колониста Джона Ролфа.

Второе предание — про Плимут (1620). Сепаратисты-пуритане, которых позже назовут пилигримами, приплыли на «Мэйфлауэре» не за прибылью, а за правом молиться по-своему. Ещё на борту они подписали «Мэйфлауэрское соглашение» — короткий текст, в котором переселенцы добровольно учреждали «гражданский политический организм» и обязывались подчиняться законам, которые сами же примут. Это один из ранних памятников американского самоуправления. Пережить первую зиму им помогли вампаноаги и индеец Тискантум (Скванто), научивший колонистов местному земледелию; совместная трапеза осенью 1621 года позже превратится в миф о первом Дне благодарения.

Эти две истории — про деньги и про веру — стали двумя половинами американского самообраза. Но рядом с ними есть третья дата, которую долго предпочитали не замечать. В августе 1619 года, за год до «Мэйфлауэра», к Джеймстауну пристал корабль, с которого продали «двадцать с лишним негров» — первых порабощённых африканцев в английской Америке. Свобода и рабство явились на этот берег почти одновременно.

В 1630 году на борту корабля «Арбелла», шедшего к берегам Массачусетса, пуританский лидер Джон Уинтроп произнёс проповедь, ставшую одной из основополагающих формул американского самосознания. Новая колония, говорил он, будет «как город на холме» — у всех на виду, образцом для остального мира. Из этой метафоры через три столетия вырастет идея американской исключительности: представление о том, что США — не просто страна, а нравственный пример человечеству.

Пуританский Массачусетс был обществом серьёзным, грамотным и набожным: уже в 1636 году здесь основали Гарвард, чтобы готовить образованных священников. Но «град на холме» имел и тёмную изнанку. Это была теократия, не терпевшая инакомыслия. Роджера Уильямса, проповедовавшего свободу совести и отделение церкви от государства, изгнали — и он основал Род-Айленд, убежище для гонимых. Энн Хатчинсон, осмелившуюся толковать Писание по-своему, судили и выслали. А в 1692 году массовая истерия в Сейлеме привела к процессам над «ведьмами» и казням невиновных.

Иной была Пенсильвания, основанная квакером Уильямом Пенном как «святой эксперимент»: веротерпимость, относительно честные договоры с индейцами-ленапе, отказ от государственной церкви. Уже в колониальной Америке, таким образом, спорили две традиции — нетерпимый идеал единоверного сообщества и идеал свободы совести. Обе войдут в национальный характер.

К середине XVIII века вдоль атлантического побережья сложились тринадцать английских колоний, очень разных по укладу. Новая Англия жила торговлей, рыболовством, ремеслом и маленькими городскими общинами. Средние колонии — Нью-Йорк, Пенсильвания, Нью-Джерси — были пёстрыми и многоязычными, с развитым земледелием и торговлей. А Юг — Виргиния, обе Каролины, Джорджия — строился на плантационном хозяйстве: табак, рис, индиго, а позже хлопок, выращенные трудом порабощённых африканцев.

Рабство пришло не сразу в той форме, в какой его запомнят. Поначалу грань между чёрным рабом и белым кабальным работником (сервентом, отрабатывающим проезд) была размытой. Но на протяжении второй половины XVII века виргинские законодатели шаг за шагом затвердили рабство в наследственный, пожизненный и расовый институт: статус ребёнка стал определяться статусом матери, переход в христианство перестал давать свободу, чёрная кожа стала юридическим клеймом. Из экономической случайности рабство превратилось в систему, освящённую законом.

Экономику колоний нельзя понять в отрыве от этой системы. Трансатлантический «треугольник» возил в Африку ром и товары, оттуда в Америку — порабощённых людей, а из Америки в Европу — сахар, табак и хлопок, выращенные их руками. Богатство атлантического мира — верфи Новой Англии, банки Лондона, особняки Чарлстона — питалось этим оборотом. Рабство было не периферией колониальной экономики, а одним из её двигателей.

При этом колониальное общество переживало и духовные потрясения. В 1730–40-е годы по колониям прокатилось Великое пробуждение — волна страстных религиозных проповедей Джонатана Эдвардса и Джорджа Уитфилда. Оно впервые связало разрозненные колонии общим переживанием, приучило простых людей самим судить о вере и власти и в этом смысле исподволь готовило почву для будущего бунта.

Парадокс американской революции в том, что её спровоцировала британская победа. В Семилетней войне (в Америке её зовут Войной с французами и индейцами), завершившейся в 1763 году, Британия вытеснила Францию с континента — но осталась с огромным долгом. Лондон решил, что колонии должны оплатить часть расходов на собственную защиту, и обложил их новыми налогами. Колонисты, не имевшие представителей в парламенте, ответили лозунгом, ставшим знаменем эпохи: «нет налогов без представительства».

Дальше шла череда столкновений. Гербовый сбор 1765 года вызвал бойкоты и волнения. В 1770 году британские солдаты, окружённые враждебной толпой, открыли огонь на улице Бостона — погибли пятеро. Событие назвали «Бостонской бойней», и его пропагандистски раздула гравюра Пола Ревира. Показательно, что защищать солдат в суде взялся Джон Адамс, будущий второй президент: он считал, что даже ненавистный обвиняемый имеет право на честный суд, — и добился оправдания большинства.

В 1773 году в ответ на чайную монополию бостонцы, переодевшись индейцами, сбросили в гавань груз чая Ост-Индской компании. «Бостонское чаепитие» взбесило Лондон; в ответ приняли «Невыносимые законы», закрывшие порт и урезавшие самоуправление Массачусетса. Колонии собрали Первый Континентальный конгресс. А в начале 1776 года вышел памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл» — простыми, яростными словами он доказывал, что нелепо огромному континенту подчиняться маленькому острову, и что монархия сама по себе абсурдна. Памфлет разошёлся сотнями тысяч экземпляров и превратил недовольство в требование независимости.

«Дайте мне свободу или дайте мне смерть!»

Война началась раньше формального разрыва. В апреле 1775 года у городков Лексингтон и Конкорд под Бостоном колониальное ополчение столкнулось с британским отрядом — прозвучал, по слову поэта, «выстрел, услышанный всем миром». Континентальный конгресс назначил главнокомандующим виргинского плантатора Джорджа Вашингтона — не самого блестящего тактика, но человека редкой выдержки, честности и авторитета.

4 июля 1776 года Конгресс принял Декларацию независимости. Её черновик написал тридцатитрёхлетний Томас Джефферсон, и в нескольких строках он сформулировал то, что станет нравственным ядром американской идеи: правительства получают власть из согласия управляемых, а среди неотъемлемых прав человека — жизнь, свобода и стремление к счастью. Радикальность этих слов трудно переоценить. Их горькая ирония — тоже: автор фразы о равенстве всех людей сам владел сотнями рабов.

«Мы считаем самоочевидными истины: что все люди созданы равными и наделены своим Творцом определёнными неотъемлемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью.»

Военные годы были тяжёлыми. Зиму 1777–78 годов армия Вашингтона провела в Вэлли-Фордж — без обуви, провизии и тёплой одежды, теряя людей от голода и болезней больше, чем в боях. Переломом стала не отдельная победа, а дипломатия: после успеха колонистов под Саратогой Франклин в Париже убедил Францию вступить в войну на стороне американцев. Французские деньги, флот и войска сделали возможной решающую победу. В 1781 году под Йорктауном объединённые американо-французские силы заперли и принудили к капитуляции британскую армию Корнуоллиса. В 1783 году Парижский мир признал независимость Соединённых Штатов.

«Автор слов о равенстве всех людей сам владел сотнями рабов. Эта трещина прошла через самое основание республики.»

Победа не означала, что государство состоялось. Первое устройство — Статьи Конфедерации — оставляло центральной власти почти ничего: ни права собирать налоги, ни единой армии, ни общей валюты. Тринадцать почти суверенных штатов тянули в разные стороны. Тревожным сигналом стало восстание Шейса (1786–87) в Массачусетсе: разорённые фермеры с оружием выступили против судов и долгов, а слабое правительство едва смогло ответить. Многим стало ясно, что без сильного центра республика развалится.

Летом 1787 года в Филадельфии собрался Конституционный конвент. Под председательством Вашингтона делегаты, главным умом среди которых был молодой Джеймс Мэдисон, за несколько месяцев написали документ, переживший века. Большой компромисс примирил крупные и малые штаты, устроив двухпалатный Конгресс: пропорциональную Палату представителей и равный Сенат. Была придумана система разделения властей и сдержек и противовесов, призванная не дать ни одной ветви возвыситься над другими.

Но та же Конституция несла в себе и моральный компромисс. Чтобы удержать южные штаты, отцы-основатели уклончиво, не называя рабство по имени, защитили его: порабощённые люди считались за «три пятых» человека при подсчёте представительства (что усиливало власть рабовладельцев), а ввоз новых рабов запрещалось отменять до 1808 года. Свобода новой республики была вписана в один документ с защитой рабства.

Ратификация шла в острых спорах между федералистами, отстаивавшими сильный центр (Гамильтон, Мэдисон и Джей в блестящих «Записках федералиста»), и антифедералистами, боявшимися новой тирании. Компромиссом стал Билль о правах — первые десять поправок, принятые в 1791 году и гарантировавшие свободу слова, веры, печати, право на суд и защиту от произвола. Именно они сделали Конституцию приемлемой для скептиков и по сей день остаются ядром американских свобод.

Джорджа Вашингтона единогласно избрали первым президентом в 1789 году, и главным его деянием стало то, чего он не сделал. Он не стал ни королём, ни пожизненным правителем, хотя мог. Отслужив два срока, он добровольно ушёл — и этим установил традицию, которую страна будет чтить полтора столетия, пока её не закрепят законом. В Прощальном послании 1796 года он предостерегал соотечественников от двух опасностей: партийной вражды внутри и постоянных союзов с чужими державами вовне.

«Наша истинная политика — держаться в стороне от постоянных союзов с какой бы то ни было частью внешнего мира.»

Вопреки его предостережению, партии возникли почти сразу. Федералисты во главе с Александром Гамильтоном хотели сильного центрального государства, банка, промышленности и сближения с Британией. Демократические республиканцы Джефферсона видели идеал в республике мелких фермеров, опасались сильной власти и симпатизировали революционной Франции. Второй президент, федералист Джон Адамс, провёл лишь один тяжёлый срок: принятые при нём Законы о чужестранцах и подстрекательстве, каравшие критику правительства, оттолкнули избирателей.

Выборы 1800 года, приведшие к власти Джефферсона, современники назвали «революцией 1800 года» — но революцией мирной: впервые в истории власть перешла от одной враждующей партии к другой без переворота и крови. Это был тихий, но огромный успех молодой республики. У всей этой блестящей политической драмы был и трагический эпилог: в 1804 году Александр Гамильтон, один из главных создателей американского государства и финансов, погиб на дуэли от руки вице-президента Аарона Бэрра.

Томас Джефферсон — самая глубокая и самая мучительная фигура раннего периода. Автор Декларации, философ свободы, архитектор, изобретатель, основатель университета Виргинии, он и сегодня стоит на знамени американского идеализма. И тот же человек за свою жизнь поработил более шестисот людей и освободил лишь нескольких. Его прекрасная усадьба Монтичелло работала трудом рабов.

Десятилетиями замалчивавшаяся правда сегодня подтверждена документами и анализом ДНК: у Джефферсона была долгая связь с порабощённой женщиной Салли Хемингс, сводной сестрой его покойной жены, и, по всей вероятности, несколько общих детей, которых он держал в рабстве в собственном доме. Историк Аннетт Гордон-Рид в книге «Хемингсы из Монтичелло» показала, что речь не о «нравах эпохи» вообще, а о конкретной человеческой судьбе внутри института, лишавшего людей права на собственную жизнь.

Джефферсон, в отличие от многих, ясно сознавал зло, которому служил. Он называл рабство деспотизмом, писал, что трепещет за страну, и оставил слова, в которых слышен ужас человека, понимающего, что выхода нет.

«Поистине я трепещу за свою страну, когда вспоминаю, что Бог справедлив и что справедливость Его не может спать вечно.»

Позже, на склоне лет, наблюдая за обострением спора о рабстве в новых штатах, он напишет ещё более безнадёжные строки. Рабство для него — это волк, которого держат за уши: и удержать страшно, и отпустить нельзя. В этих словах — не оправдание, а признание тупика, в который рабовладельцы загнали и страну, и самих себя.

«Этот роковой вопрос, словно набат в ночи, разбудил меня и наполнил ужасом. Мы держим волка за уши и не можем ни удержать его, ни безопасно отпустить.»

Президентство Джефферсона принесло событие, удвоившее страну. В 1803 году Наполеон, нуждавшийся в деньгах и махнувший рукой на американские владения, продал США огромную Луизиану — земли от Миссисипи до Скалистых гор. За пятнадцать миллионов долларов республика разом удвоила территорию. Любопытно, что строгий толкователь Конституции Джефферсон сам сомневался, имеет ли президент право на такую покупку, — и всё же пошёл на неё. Экспедиция Льюиса и Кларка, которую вела через континент молодая шошонка Сакагавея, открыла Запад воображению нации.

В 1812 году США снова сошлись с Британией. Война шла с переменным успехом и едва не обернулась катастрофой: в 1814 году британцы заняли и сожгли Вашингтон вместе с президентским домом. Но именно тогда, при обороне форта Макгенри, Фрэнсис Скотт Ки написал стихи, ставшие национальным гимном, а генерал Эндрю Джексон одержал громкую победу под Новым Орлеаном — уже после формального заключения мира. Войну стали называть «второй войной за независимость»: она не изменила границ, но укрепила в американцах чувство нации.

В 1823 году президент Джеймс Монро провозгласил доктрину, носящую его имя: Америки закрыты для новой европейской колонизации, а США не вмешиваются в дела Старого Света. Поначалу это была скорее декларация о намерениях, чем реальная сила. Но в ней уже звучала будущая претензия Соединённых Штатов на роль хозяина Западного полушария.

1830-е годы вошли в историю как «эпоха Джексона» — время расширения демократии. Имущественный ценз для белых мужчин почти повсюду отменили, политика стала шумной, массовой, площадной. Эндрю Джексон, герой Нового Орлеана, человек из глубинки, без знатного рода и лоска отцов-основателей, стал символом «простого человека», пришедшего к власти. Он же был властным, мстительным и склонным к произволу правителем: ввёл «систему добычи» (раздачу должностей сторонникам), сокрушил центральный банк, жёстко подавил попытку Южной Каролины аннулировать федеральный закон.

У джексоновской демократии была тёмная сердцевина. В 1830 году по его настоянию приняли Закон о выселении индейцев, позволявший сгонять коренные народы Юго-Востока с их земель за Миссисипи. Народ чероки, перенявший многое из «цивилизованного» уклада — письменность, конституцию, газету, — попытался защититься в суде. И выиграл: в деле «Вустер против Джорджии» (1832) Верховный суд под началом Джона Маршалла признал права чероки. Но выселение пошло своим чередом: исполнительная власть просто проигнорировала суд.

В 1845 году публицист Джон О’Салливан пустил в оборот выражение, ставшее идеологией эпохи: у Соединённых Штатов есть «предначертанная судьба» (Manifest Destiny) — раскинуться на весь континент, от океана до океана. Это была одновременно вера и оправдание: вера в особую миссию Америки и удобное оправдание захвата чужих земель. Художник Джон Гаст изобразил эту идею в виде сияющей женской фигуры, плывущей на запад и несущей свет «прогресса» в темноту, перед которой бегут индейцы и бизоны.

Экспансия шла рывками. Техас, отколовшийся от Мексики, был принят в Союз в 1845 году; это и спор о границе привели к войне с Мексикой (1846–48). Война была откровенно захватнической, и так её называли не только мексиканцы: молодой конгрессмен Авраам Линкольн оспаривал её предлог, философ Генри Торо отказался платить налог в её поддержку и попал под арест, а будущий генерал Улисс Грант, прошедший её лейтенантом, позже назвал её одной из самых несправедливых войн в истории. По итогам Мексика уступила почти половину своей территории — будущие Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико и другие земли.

А в 1848 году в Калифорнии нашли золото. Хлынувшая на запад Золотая лихорадка за считаные годы изменила континент — и обернулась катастрофой для коренных народов Калифорнии: их численность за два десятилетия рухнула в результате насилия, болезней и прямого истребления, которое власти штата нередко поощряли. Континентальная мечта сбывалась — но цену платили те, кто на этих землях уже жил.

Каждое новое приобретение возвращало старый вопрос, на который страна так и не дала ответа: будет ли новая земля свободной или рабовладельческой? Миссурийский компромисс 1820 года, Компромисс 1850 года, кровавая малая война в Канзасе в середине 1850-х — всё это были лишь отсрочки. Расширение, призванное укрепить республику, на деле растягивало её до разрыва: чем больше становилось страны, тем острее вставал вопрос о рабстве в ней.

Голоса, требовавшие назвать вещи своими именами, звучали всё громче. Бежавший из рабства Фредерик Дуглас в речи на Четвёртое июля 1852 года поставил нации зеркало: праздник свободы для раба — это насмешка. А восходящий иллинойсский политик Авраам Линкольн в 1858 году произнёс слова, ставшие диагнозом эпохи.

«Это Четвёртое июля — ваше, а не моё. Вы можете ликовать — я должен скорбеть.»

«Дом, разделённый сам в себе, устоять не может. Я убеждён, что это правление не может существовать вечно наполовину рабским, наполовину свободным.»

К концу 1850-х компромиссы исчерпались. Страна, основанная на словах о равенстве и построенная на рабстве, подошла к черте, у которой спор словами кончается. О том, как этот спор разрешился войной, какой ценой и что было дальше, — во второй части. Завершает трилогию «Американский век».

При работе над этим очерком использованы классические и современные труды по ранней истории США. Среди них: Гордон Вуд, «Радикализм американской революции» и «Становление американской республики»; Бернард Бейлин, «Идеологические истоки американской революции»; Аннетт Гордон-Рид, «Хемингсы из Монтичелло»; Чарльз Манн, «1491»; Эдвард Баптист, «Половина, которую никогда не рассказывали», и Свен Бекерт, «Империя хлопка», — об экономике рабства; Алексис де Токвиль, «Демократия в Америке», как взгляд современника. Полезны обзорные курсы Эрика Фонера («Give Me Liberty») и материалы Национального архива США.

Это первая часть трилогии. Продолжение — «Часть II: Гражданская война и Позолоченный век» и «Часть III: Американский век».