История США. Часть II: Гражданская война и Позолоченный век (1850–1900)

Первая часть этой трилогии, «Рождение нации», закончилась на пороге пропасти. Страна, провозгласившая равенство всех людей и построенная на рабстве, к 1860 году исчерпала все компромиссы. Спор словами кончился. Дальше будет война — самая кровопролитная в американской истории, унёсшая около семисот пятидесяти тысяч жизней, больше, чем все другие войны США вместе взятые.

Но эта часть — не только про войну. Её главный сюжет драматичнее простого «победа добра над злом». Союз победил, рабство пало — а затем страна проиграла вторую, тихую войну: за то, чтобы освобождённые люди стали по-настоящему свободными и равными гражданами. Эту вторую войну выиграли не аболиционисты, а их противники, и плодом победы стали почти столетие сегрегации, бесправия и террора на Юге. История этого полувека — про то, как революция была сначала совершена кровью, а потом предана.

«Союз победил, рабство пало. А затем страна проиграла вторую войну — за реальную свободу освобождённых.»

Параллельно с драмой Юга шла другая, не менее важная: на индустриальном Севере и на завоёвываемом Западе рождалась современная Америка — со сталью, железными дорогами, миллионами иммигрантов и первыми миллиардерами. И с собственной ценой: бесправным трудом и истреблением народов прерий. Завершает трилогию «Американский век».

К середине века две половины страны жили в разных эпохах. Север индустриализировался: фабрики, наёмный труд, города, железные дороги, поток иммигрантов. Юг оставался аграрным и рабовладельческим, и его экономикой правил хлопок. Простое изобретение конца XVIII века, хлопкоочистительная машина, сделало то, на что не рассчитывали отцы-основатели, надеявшиеся на «естественное отмирание» рабства: оно стало фантастически прибыльным. Хлопок с рабских плантаций Юга кормил текстильные фабрики Англии и Новой Англии и составлял основную часть американского экспорта.

Хрупкое равновесие держалось на компромиссах. Компромисс 1850 года попытался уравновесить приём свободной Калифорнии уступкой рабовладельцам — суровым Законом о беглых рабах, обязавшим жителей свободных штатов ловить и выдавать беглецов. Этот закон сделал рабство личным делом северян, прежде смотревших на него как на далёкую южную проблему. А роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852), показавший человеческое лицо страдания рабов, разошёлся невиданными тиражами и сделал для дела аболиционизма больше, чем сотни трактатов.

В 1854 году Канзас-Небраска-акт сенатора Стивена Дугласа отменил прежние границы распространения рабства и отдал вопрос на откуп самим поселенцам — «народному суверенитету». Результатом стала не демократия, а малая гражданская война: сторонники и противники рабства хлынули в Канзас и взялись за оружие. «Кровоточащий Канзас» стал репетицией большой войны.

Среди тех, кто пришёл туда воевать, был Джон Браун — суровый аболиционист ветхозаветного склада, для которого рабство было грехом, искупаемым только кровью. В Канзасе его люди зарубили нескольких сторонников рабства; в 1859 году он попытался поднять восстание рабов, захватив федеральный арсенал в Харперс-Ферри. Восстание провалилось, Брауна судили и повесили. Для Юга он стал доказательством северного заговора, для Севера — мучеником; вскоре солдаты Союза будут маршировать под песню «Тело Джона Брауна».

Была и другая, тихая война против рабства — без винтовок. «Подземная железная дорога», сеть тайных убежищ и проводников, выводила беглецов на свободный Север и в Канаду. Её самым прославленным «кондуктором» стала Гарриет Табмен — бежавшая из рабства женщина, которая снова и снова возвращалась на Юг, рискуя жизнью, чтобы вывести десятки людей. В Гражданскую войну она будет служить армии Союза разведчицей и проводницей.

У движения против рабства был не только меч, но и слово, и самым грозным его оратором стал Фредерик Дуглас. Родившийся в рабстве, тайно научившийся читать, бежавший на Север, он стал писателем, издателем и трибуном такой силы, что одним своим существованием опровергал миф о неполноценности чёрных. Его автобиография разошлась по всему миру. А в речи на Четвёртое июля 1852 года он обратил национальный праздник в обвинительный акт.

«Чем для американского раба является ваше Четвёртое июля? Отвечаю: днём, который раскрывает ему — яснее всех прочих дней в году — чудовищную несправедливость и жестокость, постоянной жертвой которых он остаётся.»

Рядом с Дугласом стояла Соджорнер Трут — освобождённая рабыня, проповедница, связавшая борьбу против рабства с борьбой за права женщин. Её знаменитая речь на конвенте 1851 года дошла до нас в двух разных записях, и более известная, эффектная версия с рефреном «Разве я не женщина?» была опубликована лишь много лет спустя; ранняя запись звучит иначе. Историки честно отмечают это расхождение — но сила её свидетельства от этого не меньше.

«Так разве я не женщина? Я пахала, и сеяла, и свозила урожай в амбары — и ни один мужчина меня не обгонял! Так разве я не женщина?»

Эти голоса важны ещё и потому, что разрушают позднейший миф о «добром патернализме» рабовладельцев. Рабство было не уютной идиллией старого Юга, а системой принуждения: разлучённые семьи, проданные с молотка дети, плеть и страх как инструмент управления. Свидетельства самих освобождённых не оставляют от идиллии камня на камне.

В 1857 году Верховный суд попытался решить вопрос о рабстве одним ударом — и взорвал его. В деле Дреда Скотта, раба, требовавшего свободы на том основании, что хозяин возил его в свободные штаты, суд под началом Роджера Тейни постановил: чёрный человек не является и не может быть гражданином США, а Конгресс не вправе запрещать рабство на территориях. Решение, призванное успокоить страну, привело её в ярость: оно фактически открывало рабству весь Запад.

«У чёрного человека нет прав, которые белый человек был бы обязан уважать.»

В 1858 году на дебатах за место в Сенате Иллинойса малоизвестный адвокат Авраам Линкольн сошёлся со Стивеном Дугласом. Линкольн не был тогда аболиционистом и не призывал к немедленной отмене рабства, но он ясно и упорно говорил о его нравственной несовместимости с республикой. Эти семь поединков сделали его фигурой национального масштаба.

Выборы 1860 года стали развязкой. Линкольн победил, не получив в южных штатах почти ни одного голоса, — и Юг счёл это сигналом к выходу. Ещё до его вступления в должность Южная Каролина первой объявила о сецессии, за ней последовали другие, и они образовали Конфедеративные Штаты Америки во главе с Джефферсоном Дэвисом. Союз раскололся.

Война началась на рассвете 12 апреля 1861 года, когда батареи Конфедерации открыли огонь по федеральному форту Самтер в гавани Чарлстона. Стороны входили в войну с очень разными силами. За Север были подавляющее превосходство в населении, заводы, флот, железные дороги и финансы. За Юг — лучший на тот момент офицерский корпус, оборонительная позиция на своей земле и иллюзия, что нужда Европы в хлопке заставит Британию вмешаться. Эта иллюзия не сбылась.

Трагической фигурой начала войны стал Роберт Эдвард Ли. Блестящему офицеру предложили возглавить армию Союза — но он не смог поднять меч против родной Виргинии и ушёл к Конфедерации. Его военный талант надолго продлит войну; его позднейший образ «благородного рыцаря проигранного дела» будет десятилетиями заслонять то, за что он на деле сражался.

Это была война нового типа — первая по-настоящему индустриальная и первая, которую увидели в фотографиях. Телеграф, железные дороги, массовые армии, нарезное оружие сделали бои невиданно кровавыми. Самым страшным стал день битвы при Энтитеме в сентябре 1862 года — кровопролитнейший день в истории США: за несколько часов погибли и были ранены тысячи. Стратегически ничейный, он дал Линкольну то, чего он ждал, — повод для решительного шага.

Перелом наступил в июле 1863 года, сразу в двух местах. При Геттисберге трёхдневная бойня и самоубийственная атака Пикетта надломили армию Ли, которая больше уже не будет всерьёз наступать. Одновременно на западе генерал Улисс Грант взял Виксберг и рассёк Конфедерацию надвое по Миссисипи. Фотографы вроде Мэтью Брэди впервые принесли войну в дома горожан: их снимки полей, усеянных телами, лишили войну романтического ореола.

Это была война на истощение, и чем дальше, тем яснее становилось, что превосходство Севера в людях и ресурсах рано или поздно решит исход. Но цена этого исхода измерялась сотнями тысяч жизней, и до конца было ещё далеко.

1 января 1863 года вступила в силу Прокламация об освобождении. Юридически это была военная мера: она объявляла свободными рабов на мятежной территории, не затрагивая рабовладельческие штаты, оставшиеся в Союзе. Но нравственно и политически она изменила всё: война за сохранение Союза стала войной за свободу. И она открыла чёрным американцам путь в армию: почти сто восемьдесят тысяч из них надели синюю форму, и полки вроде 54-го Массачусетского доказали кровью под Форт-Уагнером, что готовы умирать за свою свободу.

В ноябре 1863 года на освящении военного кладбища Линкольн произнёс речь из двухсот семидесяти двух слов, которая переопределила смысл нации. Он связал войну не с защитой Союза как такового, а с обещанием Декларации о равенстве людей и назвал целью «новое рождение свободы».

«Дабы власть народа, волей народа и для народа не исчезла с лица земли.»

В 1864 году Линкольн поставил во главе всех армий Улисса Гранта — генерала, не боявшегося огромных потерь и понимавшего арифметику войны на истощение. Грант начал изматывающую кампанию против Ли в Виргинии, а Уильям Текумсе Шерман повёл свою армию огнём от Атланты к морю, разрушая всё на пути и формулируя жестокую логику тотальной войны.

«Война есть жестокость, и смягчить её невозможно.»

Переизбрание Линкольна осенью 1864 года стало референдумом о продолжении войны до победы — и он его выиграл. В апреле 1865 года Ли сдался Гранту в Аппоматтоксе; условия капитуляции были намеренно мягкими — Грант отпустил солдат Конфедерации по домам, чтобы не сеять семена будущей вражды. Казалось, наступает примирение.

Через несколько дней, 14 апреля 1865 года, в театре Форда актёр и сторонник Юга Джон Уилкс Бут выстрелил президенту в затылок. Линкольн умер наутро. В миг своего триумфа он стал мучеником, а Реконструкция — то есть восстановление Юга и обустройство свободы освобождённых — осталась без единственного человека, у которого хватило бы авторитета и гибкости провести её. Эта пуля во многом предрешила то, что случится дальше.

«Не питая злобы ни к кому, с милосердием ко всем... будем стремиться завершить начатое дело, дабы перевязать раны нации.»

Сразу после войны произошла настоящая конституционная революция. Три поправки переписали основной закон: Тринадцатая отменила рабство, Четырнадцатая дала бывшим рабам гражданство и равную защиту закона, Пятнадцатая запретила лишать мужчин голоса по признаку расы. На короткое время это сработало: при поддержке федеральных войск и Бюро освобождённых чёрные южане голосовали, открывали школы и церкви, избирались в легислатуры штатов и даже в Конгресс. Это был реальный, хотя и недолгий, расцвет чёрной политики.

А затем последовала контрреволюция. Юг ответил «чёрными кодексами», возрождавшими подневольный труд под новым именем, и террором: Ку-клукс-клан и подобные ему организации запугивали, избивали и убивали чёрных избирателей и их белых союзников. Север постепенно уставал платить цену за чужую свободу. Развязкой стал закулисный Компромисс 1877 года: в обмен на спорное президентство Резерфорда Хейса федеральные войска вывели с Юга — и Реконструкцию бросили.

Так начался почти вековой режим Джима Кроу: законы о расовой сегрегации, лишение чёрных права голоса хитроумными уловками, узаконенное Верховным судом в 1896 году правило «раздельные, но равные», за которым скрывалось вопиющее неравенство, и постоянная угроза линчевания. Война отменила рабство — но обещание равенства осталось невыполненным на три поколения вперёд.

Пока Юг переживал свою трагедию, Север и Запад переживали взрывной рост. В 1869 году золотым костылём соединили трансконтинентальную железную дорогу, сшившую континент в единый рынок. Сталь Эндрю Карнеги, нефть Джона Рокфеллера, железнодорожные и биржевые комбинации Корнелиуса Вандербильта создали состояния и монополии невиданного прежде масштаба. Этих людей называли то «капитанами индустрии», то «баронами-разбойниками» — в зависимости от того, восхищались ими или ужасались.

Само название эпохи придумал Марк Твен: «позолоченный век» — то есть век показной позолоты поверх дешёвого металла, блеска поверх гнили. Контраст был кричащим: дворцы на Пятой авеню и потогонные цеха, баснословные состояния и нищета трущоб, куда вливались миллионы иммигрантов из Европы. Труд был дёшев и бесправен, рабочий день долог, а попытки рабочих объединяться подавлялись силой — как при Хеймаркетской трагедии 1886 года в Чикаго, после взрыва бомбы на рабочем митинге обернувшейся расправой над рабочим движением.

«Человек, умирающий столь богатым, умирает опозоренным.»

В этих словах Карнеги — характерное для эпохи противоречие. Беспощадный к рабочим и конкурентам, он же проповедовал, что богатство — это долг, и под конец жизни раздал почти всё состояние на библиотеки и университеты. Филантропия баронов-разбойников была настоящей — и она же была попыткой откупиться от вопросов, которые ставило само устройство нового индустриального порядка.

Та же сила, что строила железные дороги и города, завершала и завоевание Запада — а вместе с ним покорение его коренных народов. Гомстед-акт звал переселенцев на даровые земли; железная дорога и охотники за шкурами почти полностью истребили стада бизонов, подорвав самую основу жизни степных племён. Это было не случайностью, а отчасти осознанной политикой: лишить индейцев пропитания значило сломить их сопротивление.

Сопротивление было упорным. В 1876 году у реки Литтл-Бигхорн объединённые силы лакота и шайеннов под предводительством Сидящего Быка и Неистового Коня наголову разбили кавалерию подполковника Кастера. Но эта победа лишь ускорила неумолимый ответ армии. Вождь не-персе Джозеф, после долгого отступления с уходящим на свободу народом, сложил оружие со словами, ставшими эпитафией индейским войнам.

«Слушайте меня, вожди мои! Я устал; сердце моё больно и печально. С того места, где стоит сейчас солнце, я не буду сражаться больше — никогда.»

Финалом стала не битва, а бойня. В декабре 1890 года у ручья Вундед-Ни в Южной Дакоте солдаты расстреляли лагерь почти безоружных лакота, убив сотни людей, включая женщин и детей. Этой расправой закрылась и эпоха индейских войн, и сам фронтир: в том же 1890 году перепись объявила границу освоения исчезнувшей, а историк Фредерик Тёрнер вскоре провозгласит «закрытие фронтира» концом целой главы американской истории. Концом — для одних. Катастрофой — для других.

К концу века Соединённые Штаты были единой индустриальной державой, раскинувшейся от океана до океана, формально без рабства, с экономикой, готовой обогнать любую в мире. Но цена этого превращения была огромной: около семисот пятидесяти тысяч погибших на войне, преданная свобода четырёх миллионов освобождённых, истреблённые и согнанные в резервации народы прерий, бесправный труд в самом основании нового богатства.

Страна разрешила противоречие 1776 года военной силой — и тут же завела новое. Рабство пало, но равенство не наступило; Союз был спасён, но обещание Декларации осталось, по слову Линкольна в Геттисберге, «незаконченной работой». Эту незаконченную работу Америка унесёт с собой в двадцатый век — век, в котором она станет сверхдержавой и в котором ей снова придётся отвечать на вопрос о том, для кого на деле существуют её свободы.

О двадцатом столетии — мировых войнах, Великой депрессии, холодной войне, борьбе за гражданские права и о том, как Америка стала и спасительницей, и силовиком на мировой сцене, — в заключительной третьей части. Начало истории — в первой части.

Основные работы, на которые опирается этот очерк: Джеймс Макферсон, «Боевой клич свободы» — однотомная классика по Гражданской войне; Эрик Фонер, «Reconstruction: America’s Unfinished Revolution» и «The Fiery Trial» (о Линкольне и рабстве); Дэвид Блайт, «Race and Reunion» — о памяти войны и мифе проигранного дела; Эдвард Баптист, «The Half Has Never Been Told», и Свен Бекерт, «Империя хлопка», — об экономике рабства; Дэвид Маккаллоу и Рон Черноу — биографии эпохи; материалы Национального архива и Библиотеки Конгресса США.

Это вторая часть трилогии. Начало — «Часть I: Рождение нации»; продолжение — «Часть III: Американский век».