Тридцать шесть стратагем. Часть III. Стратагемы 19–36 и их этика

Трактат «Тридцать шесть стратагем» (三十六計, sānshíliù jì) делится надвое не случайно. Первая половина списка обращена к тому, кто уже наверху: она учит распоряжаться превосходством. Вторая половина, к которой мы переходим, написана из совсем другого положения, из положения слабости, окружения и почти проигранной партии. Именно здесь собраны самые знаменитые сюжеты китайской военной памяти, и почти все они приходят из эпохи Троецарствия.

Анонимный составитель развёл эти восемнадцать приёмов по трём главам. Глава четвёртая, стратагемы запутывания (混戰計, hùnzhàn jì, «приёмы смешанной схватки», № 19–24), описывает действия в хаосе, когда фронт размыт и порядок рассыпался. Сюда входит, например, 遠交近攻 (yuǎn jiāo jìn gōng, «дружить с дальним, нападать на ближнего»), которую советник Фань Цзюй предложил правителю Цинь Чжаосяну ещё в эпоху Сражающихся царств; её формулировку сохранили «Планы Сражающихся царств» (戰國策, Zhànguó cè).

Глава пятая, стратагемы достижения преимущества (並戰計, bìng zhàn jì, «приёмы совместной битвы», № 25–30), рассчитана на положение, когда силы примерно равны и решает не масса, а точность хода: подмена опор, мнимое безумие, убранная лестница. Глава шестая, стратагемы безвыходных ситуаций (敗戰計, bài zhàn jì, буквально «приёмы проигранной битвы», № 31–36), это последний рубеж. Сюда отнесены «красавица» (美人計), «пустой город» (空城計), «нанести рану себе» (苦肉計), «цепь уловок» (連環計) и, наконец, самая известная из всех, 走為上計 (zǒu wéi shàng jì, «бегство, лучший из приёмов»).

У последней формулы есть прослеживаемый источник. В жизнеописании военачальника Ван Цзинцзэ из «Книги Ци» (南齊書, история Южной Ци) приведена его язвительная фраза о бегстве наследника престола. Она и закрепила число «тридцать шесть» за искусством уловки задолго до того, как в 1941 году в провинции Шэньси всплыла рукописная брошюра, впервые сводившая все приёмы в нынешний канонический список.

«Из тридцати шести замыслов господина Таня бегство было наилучшим.»

Важно сразу оговорить границу между историей и литературой. Многие здешние сюжеты известны не из сухих хроник, а из романа XIV века «Троецарствие» (三國演義). Так, эпизод с «пустым городом», где Чжугэ Лян спокойно играет на цине при распахнутых воротах и тем отпугивает войско Сыма И, помещён в 95-й главе романа, но отсутствует в «Записях о Трёх царствах» (三國志) историка Чэнь Шоу; его корни в анекдоте Го Чуна, который комментатор Пэй Сунчжи позднее внёс на поля сочинения и тут же разобрал как недостоверный. Точно так же «самоистязание» Хуан Гая перед битвой у Красной скалы (зима 208–209 годов) реально лишь как огневая атака на флот Цао Цао: театральная порка военачальника, чтобы тот вошёл в доверие к врагу, это уже художественная прибавка романиста. Эти истории мы будем разбирать как литературу, а не как протокол событий.

«Вторая половина списка написана не для победителя, а для того, кому почти нечего терять.»

Четвёртая шестёрка «Тридцати шести стратагем» (三十六計, sān shí liù jì) в каноническом тексте объединена под названием «стратагемы хаоса» (混戰計, hùn zhàn jì) и относится к ситуации равной борьбы, когда силы сторон сопоставимы и лобовое столкновение не сулит ясного исхода. Если предыдущие категории учили нападать и обороняться, то здесь акцент смещается на работу с восприятием противника: его сознание намеренно запутывают. Одни стратагемы лишают врага источника силы или окружают его так, что бегство невозможно; другие создают хаос, в котором проще действовать незаметно, или, наоборот, прячут собственный отход за фасадом мнимого присутствия. Сюда же отнесены два глубоких дипломатических принципа: выбор правильной очереди врагов и умение получить чужой путь, чтобы поглотить и соседа, и его соседа. Объединяет эти шесть приёмов одна идея: победа достигается не прямой силой, а управлением тем, что противник видит, во что верит и на что опирается.

Буквально иероглифы означают «из-под котла (釜) вытащить (抽) хворост (薪)». Вода в котле кипит не сама по себе: её доводит до кипения огонь, а огонь живёт хворостом. Бороться с кипящей водой опасно и бессмысленно, тогда как убрать поленья из-под котла легко и почти безопасно. Смысл стратагемы в том, чтобы не сражаться с проявлением силы противника, а лишить его самого источника этой силы: ресурса, опоры, снабжения, мотива. Классический военный образ этой мысли это перерезание линий снабжения: армия, лишённая провианта и фуража, теряет боеспособность прежде, чем дело доходит до сражения. Сам афоризм восходит к ханьской книжной традиции: ещё в «Книге Хань» сказано, что кипяток не остудить, переливая его, и разумнее «убрать топливо, чтобы погасить огонь» (絕薪止火). Так образ стал устойчивой формулой устранения корня проблемы, а не её симптома.

«Не остужай воду в котле. Убери огонь.»

Иероглифы складываются в образ: «замутить (混) воду (水), нащупать (摸) рыбу (魚)». В прозрачной воде рыба видит руку и уходит; в мутной она теряет ориентацию, и её можно взять голыми руками. Стратагема предлагает намеренно создать хаос или воспользоваться уже возникшей неразберихой, чтобы под её прикрытием добиться своего. Замешательство выгодно тому, кто понимает, что происходит, и невыгодно тому, кто растерян. В военной истории этот приём принимал форму ложных манёвров, дезинформации и провокаций, дробящих внимание противника, так что он перестаёт отличать главный удар от второстепенного. У идиомы в современном китайском устойчиво негативный оттенок: «ловить рыбу в мутной воде» значит наживаться на чужой беде и беспорядке. В обиходе встречается и написание 渾水摸魚, но в самом тексте «Тридцати шести стратагем» закреплён вариант с иероглифом 混.

«Когда вода прозрачна, рыба видит руку. Замути воду, и она сама пойдёт в ладонь.»

В основе образа лежит реальная биология: цикада (蟬), вырастая, линяет и оставляет на коре пустую оболочку (殼), которая внешне выглядит как живое насекомое. Иероглифы значат «золотая (金) цикада (蟬) сбрасывает (脫) оболочку (殼)». Суть стратагемы в том, чтобы незаметно вывести силы или ускользнуть самому, оставив противнику убедительную видимость прежнего присутствия: горящие костры в опустевшем лагере, развёрнутые знамёна, оставленную охрану. Пока враг почтительно наблюдает за «оболочкой» и не решается напасть, настоящая армия уже далеко. Этот же образ известен в литературе: в романе «Путешествие на Запад» (西遊記) монах Сюаньцзан считается земным перерождением Золотой Цикады (金蟬子), второго ученика Будды, и мотив сбрасывания прежней оболочки становится метафорой преображения.

«Оболочка остаётся на ветке как живая. Цикада давно поёт в другом саду.»

Иероглифы читаются прямо: «запереть (關) дверь (門), схватить (捉) вора (賊)». Если в дом забрался слабый вор, глупо гнаться за ним по улицам, где он ускользнёт в темноту; разумнее закрыть выход и взять его внутри. Стратагема учит окружить слабого противника и не дать ему вырваться, чтобы добить его на месте и не позволить ни перегруппироваться, ни увести за собой преследователя в ловушку. Важная оговорка традиции: приём хорош именно против малой и слабой силы; запирать сильного и доведённого до отчаяния врага опасно, ведь загнанный в угол он дерётся вдвое яростнее. Хрестоматийной иллюстрацией окружения служит битва при Чанпине (около 260 года до н. э.), где циньский полководец Бай Ци отрезал и окружил армию царства Чжао, лишив её путей к отступлению и снабжению.

«Сначала запри дверь. Гнаться за вором по тёмной улице значит проиграть ему дважды.»

Иероглифы означают «с дальним (遠) дружить (交), ближнего (近) атаковать (攻)». Это не разовый трюк, а целая внешнеполитическая доктрина. Воевать с далёким государством невыгодно: армии уходят от дома, растягиваются линии снабжения, а захваченные земли всё равно не удержать через чужие владения. Разумнее заключать союзы с дальними, чтобы они не мешали, и методично присоединять то, что лежит у самой границы. Принцип связан с именем Фань Суя (范雎, также Фань Цзюй), выходца из царства Вэй, который бежал в Цинь и стал советником, а затем канцлером при царе Чжаосяне. Около 266 года до н. э. он помог царю отстранить от власти влиятельную родню вдовствующей царицы, включая её брата Вэй Жаня (Жан-хоу), и убедил отказаться от дальних авантюрных походов в пользу последовательного давления на ближайших соседей. Эта стратегия стала одной из опор, на которых Цинь поглотило прочие царства по очереди и впервые объединило Китай.

«Далёкий сосед не спорит за твою межу. Опасен тот, кто стоит у самой ограды.»

Иероглифы значат «занять (假, букв. одолжить) дорогу (道), чтобы напасть (伐) на Го (虢)». В основе лежит исторический сюжет из эпохи Чуньцю. Князь Сянь из царства Цзинь (晉) хотел покорить царство Го, но между ними лежало царство Юй (虞), и пройти к Го можно было только через его земли. По совету сановника Сюнь Си (荀息) князь поднёс правителю Юй роскошные дары: яшму и породистых коней, и попросил пропустить войско. Мудрый советник Гун Чжици (宮之奇) предостерегал своего государя знаменитым образом: «когда губ нет, зубам холодно» (Го и Юй защищают друг друга, как губы и зубы). Правитель Юй соблазнился дарами и пропустил армию. Цзинь разбило Го (царство пало зимой 655 года до н. э.), а на обратном пути поглотило и доверчивый Юй, вернув себе и подношения. Стратагема предупреждает: чужой путь, выпрошенный у слабого, оборачивается поглощением и его самого.

«Если погибнут губы, зубам станет холодно. Юй и Го защищают друг друга, и это не взаимная услуга, а сама их жизнь.»

В традиционном своде «Тридцать шесть стратагем» (三十六計, sān shí liù jì) пятый раздел носит название 並戰計 (bìng zhàn jì), что можно передать как «стратагемы совместной борьбы» или, по смыслу, стратагемы достижения преимущества. Это приёмы для положения, в котором силы примерно равны, союзник колеблется, а исход решает не лобовое столкновение, а умение незаметно перераспределить вес. Здесь почти не идёт речь о прямом ударе. Речь о подмене, о намёке, о выжидании под маской, о создании безвыходности и о медленном перехвате роли. Шесть стратагем этого раздела объединяет одна черта: победа добывается не там, где её ждут, а через управление самой структурой ситуации, её опорами, её видимостью и её распределением ролей.

Балки и колонны держат весь дом. Заменить их незаметно, оставив прежний фасад, значит изменить суть вещи, не трогая её внешней формы. В военном смысле канонический текст говорит о том, чтобы заставить противника часто менять боевой строй, вытянуть из него ударные части и подменить опору его силы, после чего дождаться, когда он сам рассыплется. В широком смысле это подмена ядра при сохранении оболочки: внешне всё то же, но внутри уже другое содержание, другой состав, другая основа. Классический образ применения этой стратагемы относят к 210 году до н. э., когда после смерти Цинь Шихуанди евнух Чжао Гао (趙高, Zhào Gāo) и министр Ли Сы (李斯, Lǐ Sī) подменили предсмертную волю императора: они изготовили подложный указ и принудили к самоубийству старшего сына Фу Су (扶蘇, Fú Sū), законного наследника, возведя на престол младшего сына Ху Хая. Форма власти осталась прежней, но её несущая опора была тихо заменена.

«Дом стоит прежний. Но балки в нём уже чужие.»

Тут (桑, sāng) и софора (槐, huái; ботанически Styphnolobium japonicum, прежнее название Sophora japonica, «древо учёных») растут рядом, и обвинение, формально обращённое к одному, на деле метит в другого. Эта стратагема о косвенном предостережении: чтобы приструнить того, кого нельзя задеть напрямую, по причине его положения, родства или союзничества, бранят кого-то третьего, оставляя настоящему адресату самому узнать себя в упрёке. Канонический текст связывает приём с тем, как сильный подчиняет слабого через предостережение, а не через прямое насилие. Хрестоматийный пример приписывают полководцу Сунь У (孫武, Sūn Wǔ), автору «Искусства войны». По преданию, обучая военному строю наложниц царя У, он казнил двух любимых наложниц-командирш за неповиновение. Удар формально пришёлся по ним, но истинным адресатом урока был весь оставшийся строй, мгновенно осознавший серьёзность приказа. Большинство историков считают этот эпизод легендарным.

«Брань летит в софору, но вздрагивает тут.»

Тонкость этой стратагемы в самом названии: притворяться можно глупым (痴, chī), но не безумным (癲, diān). Маска простака, который ничего не понимает и ничего не предпринимает, безопаснее показной хитрости, ведь, по канону, лучше прикинуться незнающим и бездействующим, чем знающим и действующим опрометчиво. Под этой маской ум сохраняет ясность и трезво ждёт своего часа. Образцовый пример дала эпоха Троецарствия. Полководец Сыма И (司馬懿, Sīmǎ Yì), оттеснённый от власти регентом Цао Шуаном, около двух лет (примерно с 247 по начало 249 года) разыгрывал старческую немощь: принимая посланца Ли Шэна, он будто бы не мог сам одеться и проливал питьё. Цао Шуан поверил и утратил бдительность. Воспользовавшись отъездом соперника из столицы к императорским гробницам, Сыма И поднял переворот, вошедший в историю как инцидент у Гаопинских могил (5 февраля 249 года), и захватил власть.

«Кто слывёт простаком, тот спокойно дожидается своего часа.»

Человека поднимают на крышу, а затем убирают лестницу: путь назад отрезан, остаётся только то действие, к которому его и подводили. Канонический текст советует поманить выгодой, подтолкнуть вперёд, а затем отрезать поддержку и пути отхода. Стратагема работает в двух направлениях. Против противника это ловушка: его заманивают в местность, откуда нет отступления. Но тот же приём обращают и на собственное войско, чтобы лишить его выбора и оставить только путь к победе. Хрестоматийный образ безвыходности дал полководец Сян Юй (項羽, Xiàng Yǔ): в 207 году до н. э., переправившись через реку перед битвой при Цзюйлу, он приказал потопить лодки и разбить котлы (этот эпизод породил выражение 破釜沉舟, pò fǔ chén zhōu), оставив припасы лишь на три дня. Отступать было некуда, и его армия победила превосходящие силы Цинь. Близкий приём описывает эпизод с Лю Ци (劉琦, Liú Qí), который заманивает Чжугэ Ляна на верхний ярус башни и убирает лестницу, чтобы вынудить того дать совет; эта сцена есть и в исторических «Записях о Трёх царствах», и в романе «Троецарствие».

«Когда лестница убрана, остаётся только тот путь, что ведёт вперёд.»

На голое дерево привязывают искусственные цветы, и издали оно кажется цветущим. Стратагема о видимости силы и изобилия там, где их нет: малыми средствами создаётся впечатление большой мощи. Канонический текст говорит о том, чтобы заимствовать чужую обстановку и выстроить грозный вид, когда собственных сил мало, а внешний размах велик. Распространённый военный приём этого рода описывают так: ночью разводят множество лишних костров или поднимают много знамён, чтобы малый отряд казался большой армией. Бытовую иллюстрацию самого образа связывают с императором Ян-ди династии Суй (隋煬帝, Suí Yáng Dì), который, по преданию, велел зимой украшать оголённые деревья шёлковыми цветами и листьями, создавая видимость вечной весны и демонстрируя богатство и могущество двора. Суть одна: ценным выглядит то, что ценности не имеет, грозным то, что не опасно.

«Цветы на ветвях хороши лишь до тех пор, пока не подойти вплотную.»

Гость приходит во второстепенной, зависимой роли, но постепенно, шаг за шагом, перехватывает управление и становится хозяином дома. Канонический текст советует вставить ногу в щель, ухватиться за главный рычаг управления и продвигаться медленно, не торопясь. Это не захват, а вползание: сначала войти как союзник или помощник, закрепиться внутри, перенять ключевые функции и лишь затем, когда обстоятельства созреют, взять полный контроль. В эпоху Троецарствия этот рисунок поведения связывают с Лю Бэем (劉備, Liú Bèi). Приглашённый своим родичем Лю Чжаном (劉璋, Liú Zhāng) в область Ишу будто бы на помощь в походе против Чжан Лу, Лю Бэй вошёл туда как гость-союзник, остановил продвижение, постепенно завоевал расположение войск и местных, укрепился внутри края и в 214 году взял эти земли под свою власть, превратившись из приглашённого гостя в полновластного хозяина.

«Кто пришёл гостем, может уйти хозяином, если хозяин этого вовремя не заметит.»

Последние шесть стратагем китайский трактат собирает под общим именем 敗戰計 (bài zhàn jì), «стратагемы проигранных сражений». Их адресат не победитель, диктующий условия, а слабейшая сторона: тот, кто уступает в силе, числе и положении и должен искать спасения не в прямом столкновении, а в обмане, выигранном времени и точном расчёте. Здесь логика всего свода доходит до предела. Если в первых разделах хитрость лишь дополняла мощь, то в шестом она остаётся единственным ресурсом. Не случайно именно сюда попали самые знаменитые сюжеты китайской военной традиции: красавица, разваливающая вражеский лагерь изнутри; пустой город, защищённый одной лишь невозмутимостью; подброшенное письмо, поддельная сдача и сцепленные цепью корабли, сгоревшие у Красных Утёсов. Многие из этих историй известны не столько по хроникам, сколько по роману «Троецарствие» (三國演義, Sānguó yǎnyì), и потому требуют осторожности: литература здесь нередко перевешивает документ. Завершает же весь список самая трезвая формула из всех: иногда лучшее, что может сделать слабый, это вовремя уйти.

Смысл. Когда враг силён войском, его бьют не в войско, а в волю полководца и в согласие внутри его стана. Красота, привязанность, ревность размягчают дисциплину вернее тарана: пока противник занят страстью, его бдительность падает, а соратники ссорятся. В романе «Троецарствие» воспитанница сановника Ван Юня по имени Дяочань (貂蟬) становится орудием против тирана Дун Чжо. Её обещают и стареющему диктатору, и его грозному приёмному сыну Люй Бу, и сталкивают двоих ревностью, пока Люй Бу не убивает Дун Чжо. Сама Дяочань считается литературным образом: историческая хроника знает лишь служанку Дун Чжо, с которой состоял в тайной связи Люй Бу и боялся разоблачения, что подогрело вражду между ними. Этим раздором, как сообщают источники, и воспользовался Ван Юнь, подтолкнув Люй Бу к измене. Более древний и наполовину легендарный пример красавица Си Ши (西施): царство Юэ, потерпевшее поражение от царства У, отправляет её в дар правителю У по имени Фучай. Очарованный, Фучай забрасывает дела, и Юэ, собравшись с силами, разбивает ослабевшего соседа.

«Крепость, которую не берёт таран, иногда открывают изнутри, и ключом служит чужая страсть.»

Смысл. Когда сил для обороны нет, спасает не сила, а её убедительная видимость. Демонстративное спокойствие там, где враг ждёт паники, заставляет его заподозрить ловушку и отступить. Самый знаменитый эпизод этой стратагемы целиком литературный, из романа «Троецарствие». Чжугэ Лян (諸葛亮), оставшись в городке почти без войска, узнаёт о приближении огромной армии осторожного Сыма И (司馬懿). Вместо того чтобы запереться, он велит распахнуть все городские ворота, посылает нескольких человек спокойно мести улицы, а сам поднимается на стену и невозмутимо играет на цине. Сыма И, знающий Чжугэ Ляна как человека крайне осмотрительного, не верит, что тот рискнул бы открыться без причины, подозревает засаду и уводит войска. Историческая достоверность этого случая спорна. Официальная хроника «Записи о Трёх царствах» (三國志, Sānguó zhì) самого эпизода не содержит; он восходит к позднейшему примечанию Пэй Сунчжи со ссылкой на «Три дела» Го Чуна, причём сам Пэй Сунчжи счёл рассказ недостоверным, и большинство исследователей видят в нём скорее художественный вымысел, чем факт.

«Распахнутые ворота напугали сильнее запертых: враг искал засаду там, где была одна пустота.»

Смысл. Вражеская разведка из угрозы превращается в оружие, если кормить её ложью. Подброшенная дезинформация или перевербованный лазутчик заставляют противника своими руками казнить верных людей и расколоть собственный стан. Классическая иллюстрация снова из круга «Троецарствия», накануне битвы у Красных Утёсов (赤壁, Chìbì). Полководец южан Чжоу Юй (周瑜) принимает старого однокашника Цзян Ганя (蔣幹), подосланного Цао Цао уговорить его к сдаче. Чжоу Юй разыгрывает пьяное застолье и оставляет на виду поддельное письмо, из которого следует, будто два лучших флотоводца Цао Цао, Цай Мао и Чжан Юнь, готовят измену. Цзян Гань тайком уносит письмо, и Цао Цао, поверив, немедленно казнит обоих. Так южане чужими руками лишают северную армию единственных командиров, знавших речной бой, и заранее подрывают её перед решающим сражением.

«Лучший удар по армии наносит её собственный командир, если убедить его, что предатель сидит рядом.»

Смысл. Люди редко подозревают того, кто явно пострадал от своих. Нанеся себе или своему человеку настоящий ущерб, можно сделать ложь о переходе на сторону врага неотразимо правдоподобной. В той же истории у Красных Утёсов старый военачальник южан Хуан Гай (黃蓋) предлагает Чжоу Юю разыграть ссору. На военном совете он дерзит командующему, тот в притворном гневе приказывает подвергнуть его жестокому наказанию палками, и весь лагерь видит избитого, опозоренного старика. После этого мнимое предложение Хуан Гая перейти к Цао Цао выглядит вполне естественно, ведь у него явный повод для обиды. Доверие усыплено, и под видом сдачи Хуан Гай подводит к флоту северян суда, начинённые горючим, чем открывает путь решающей огневой атаке. Цена приёма буквальна: чтобы обман сработал, страдание должно быть настоящим.

«Раны, нанесённые своими, открыли ворота вернее любых клятв: обиженному верят охотнее, чем послу.»

Смысл. Против сильного врага одной уловки мало; их связывают в цепь, где каждое звено готовит следующее, а вместе они лишают противника свободы манёвра. Имя стратагемы, 連環 (lián huán), это буквально «сцепленные кольца», и сюжет у Красных Утёсов придаёт ему почти осязаемый смысл. Цао Цао, чьи северные воины страдали от качки на реке, получает совет стратега Пан Туна (龐統) сковать боевые суда железными цепями и настлать поверх помосты, чтобы корабли стояли устойчиво, как суша. Совет выглядит спасительным, но он часть замысла южан: сцепленный флот теряет подвижность и превращается в единую мишень. Когда мнимый перебежчик Хуан Гай подводит брандеры и пускает огонь, пламя перекидывается с борта на борт по всей связке, и потушить или рассеять корабли уже невозможно. Несколько отдельных хитростей, поддельное письмо, самострел, ложная сдача и совет о цепях, складываются в одну неразрывную цепь, которая и решает исход битвы.

«Сцепленные кольца держат крепко, пока не вспыхнет первое; тогда прочность связи становится приговором.»

Смысл. Завершает весь свод самая трезвая и самая известная формула: 走為上 (zǒu wéi shàng), нередко в полном виде 走為上策 (zǒu wéi shàng cè), «отступление есть лучший из приёмов». Когда поражение неизбежно, выбор сводится к немногому: сдаться, заключить мир или уйти. Сдача означает полное поражение, мир половинное, и лишь отступление сохраняет армию, а с ней и возможность вернуться. Бегство здесь не трусость, а расчёт: сберечь силы, разорвать невыгодное столкновение и навязать сражение позже, на своих условиях. Сама поговорка старше всего списка тридцати шести стратагем: её древнейший след сохранила «История Южной Ци» (南齊書) в жизнеописании полководца Ван Цзинцзэ, который в конце V века язвительно помянул отступление военачальника Тань Даоцзи как лучшее из «тридцати шести приёмов». Парадокс раздела о проигранных сражениях в том, что венчает его не победа хитростью, а умение вовремя признать поражение и не превратить его в гибель.

«Из тридцати шести стратагем уход порой лучшая: проигранную битву покидают, чтобы не проиграть войну.»

Стратагема ставит перед читателем неудобный вопрос, который трудно обойти: то, что в одной традиции зовётся искусством и признаком ума, в другой нередко получает имя порока. Непрямое действие, обходной манёвр, расчётливое создание видимости: всё это можно описать как находчивость, а можно как обман. Граница проходит не по самим приёмам, а по тому, против кого и ради чего они применяются. Именно поэтому разговор о стратагемах рано или поздно становится разговором об этике.

В китайской традиции непрямое действие чаще оценивается как высшая форма ума. Идеал состоит не в том, чтобы сокрушить противника в открытом столкновении, а в том, чтобы достичь цели малой кровью, по возможности вовсе без разрушительной схватки. Классическая формула этого идеала принадлежит «Искусству войны».

«Сражаться и побеждать во всех битвах это не высшее совершенство; высшее совершенство состоит в том, чтобы сломить сопротивление противника без сражения.»

В этой логике хитрость перестаёт быть синонимом низости. Швейцарский синолог Харро фон Зенгер, ведущий западный исследователь темы, подчёркивает, что само китайское понятие колеблется между значениями «мудрость» и «уловка»: одно перетекает в другое, и оценка зависит от контекста. Стратагема здесь скорее инструмент, чем приговор. Тот, кто сумел обойтись без прямого насилия, экономит чужие и собственные силы, и в этом видят не слабость честности, а зрелость расчёта.

Классическая европейская этика смотрит на ту же ситуацию иначе. Здесь хитрость чаще соотносится не с умом, а с нарушением: обман противопоставлен честности, договору, добродетели. Наиболее жёсткую позицию занимает Кант. В небольшой работе 1797 года «О мнимом праве лгать из человеколюбия» он определяет ложь как «намеренно неправдивое высказывание» и настаивает, что обязанность правдивости безусловна: она сохраняется даже перед лицом убийцы, спрашивающего, где скрывается ваш друг.

«Правдивость в высказываниях, которых нельзя избежать, есть формальная обязанность человека по отношению к каждому, как бы ни был велик вред, который из этого может для него или другого возникнуть.»

Для Канта дело не в последствиях, а в том, что ложь подрывает само основание доверия между людьми. Это крайняя точка, и далеко не вся западная мысль доходит до неё: дипломатия, право, военное искусство веками работали с уловкой как с допустимым средством. Но направление оценки задано именно здесь. Там, где восточная традиция спрашивает «насколько умно?», классическая европейская мораль спрашивает «насколько честно?».

«Граница проходит не по приёму, а по тому, против кого и ради чего он применён.»

Различить находчивость и подлость по форме приёма невозможно: один и тот же манёвр в разных обстоятельствах меняет нравственный знак. Полезнее смотреть на три различия. Первое: находчивость работает в рамках честных правил, тогда как подлость нарушает доверие, которое сама же предполагает. Второе: дипломатия удерживает недосказанное, но не строит ложного представления о реальности, тогда как обман целенаправленно создаёт у другого ложную картину, чтобы тот действовал против собственных интересов. Третье: самозащита отвечает на уже начатое давление и соразмерна ему, тогда как агрессия наносит первый удар и стремится к перевесу ради перевеса.

Ни один из этих критериев не даёт автоматического ответа, и честнее признать это, чем делать вид, будто существует простая формула. Но вместе они задают рамку для вопросов, которые стоит задавать себе и другим: нарушено ли доверие, навязана ли ложная картина мира, кто сделал первый ход. Чем больше ответов сдвигается в тревожную сторону, тем ближе приём к манипуляции и дальше от того, что разумно называть умом.

Главное практическое оправдание изучения стратагем не наступательное, а защитное. Их полезно знать прежде всего затем, чтобы распознавать применение против себя и не становиться жертвой. Приёмы, описанные на материале древних войн, никуда не исчезли: они переселились в обыденную жизнь и работают тем эффективнее, чем меньше их замечают.

В рекламе это искусственная срочность и мнимый дефицит, подталкивающие к спешке. В переговорах это завышенный первый запрос, задающий точку отсчёта, ложная уступка или искусственно созданный цейтнот. В политике это смещение внимания на второстепенный повод, пока решается главное. В личных отношениях это перекладывание чувства вины и подмена темы спора. Во всех случаях механизм один: человеку незаметно навязывают рамку, внутри которой он сам приходит к выгодному для другого решению, считая его собственным.

Распознать приём обычно достаточно, чтобы он потерял силу: названная вслух уловка перестаёт действовать. В этом и состоит сдержанный смысл всего разговора. Изучать стратагемы стоит не ради того, чтобы лучше управлять другими, а ради того, чтобы яснее видеть, когда управляют тобой, и сохранять за собой право на собственное, не навязанное решение.

Список из тридцати шести формул сложился странно. Само выражение «тридцать шесть стратагем» (三十六計, sānshíliù jì) впервые всплывает в биографии полководца Ван Цзинцзэ в «Истории Южной Ци» (南齊書, Nán Qí shū): там он поминает уловки военачальника Тань Даоцзи (умер в 436 году), из которых лучшая, по поговорке, бегство. Полтора тысячелетия число оставалось крылатой цифрой без содержания. Связный текст из тридцати шести коротких афоризмов появился позже, а его старейшая известная рукопись была найдена случайно: потрёпанную тетрадку без автора и даты обнаружили в провинции Шэньси и отпечатали в местной типографии в 1941 году. Широкую известность свод получил лишь после рецензии в газете «Гуанмин жибао» в 1961 году. У книги нет ни автора, ни почтенного канона за спиной. И всё же она пережила империи.

Почему? Потому что стратагема описывает не приём, а тип хода: непрямой, окольный, выигрывающий там, где лобовое усилие проигрывает. Сунь-цзы свёл эту мысль к одной строке, и она старше самого списка.

«All warfare is based on deception.»

Запад пришёл к похожему словарю с другой стороны. Греческое stratēgós означало «полководец», и от него ветвится наша «стратегия». Но рядом стоит её младшая, лукавая родственница: римлянин Фронтин (около 40–103 годов) собрал сборник военных хитростей под греческим заглавием «Стратагемы» (Strategemata) с примерами «для пользы полководцев». Две традиции, китайская и средиземноморская, независимо нащупали одно: рядом с прямой силой существует отдельное искусство обходного манёвра, и его стоит каталогизировать.

Сегодня тридцать шесть формул живут прежде всего как язык описания. Швейцарский синолог Харро фон Зенгер, чья двухтомная «Книга стратагем» (нем. изд. 1988 и далее) ввела этот свод в западный оборот, не раз подчёркивал, что знание стратагем это инструмент, помогающий понимать политику, экономику и человеческие отношения. Не рецепт коварства, а оптика. В деловой среде Китая, по наблюдениям фон Зенгера, интерес к ним заметно вырос в последние десятилетия: «тридцать шестая, бегство» оказалась удобным именем для отступления с убыточного рынка, а «осадить Вэй, чтобы спасти Чжао» (圍魏救趙, wéi Wèi jiù Zhào) описывает атаку на тыл конкурента вместо прямой ценовой войны.

Здесь важна оговорка. Многие хрестоматийные сюжеты, которыми обрастают стратагемы, литературны, а не документальны. «Пустой город» Чжугэ Ляна, отворившего ворота перед вражеским войском и спокойно игравшего на цине (китайской цитре), чтобы изобразить ловушку, эпизод романа «Троецарствие», а не запись летописца. Свод силён не достоверностью баек, а точностью схемы, которую байка иллюстрирует.

И тут открывается главное свойство списка: его симметрия. Одна и та же формула равно служит нападающему, обороняющемуся и стороннему наблюдателю. «Скрыть кинжал за улыбкой» (笑裏藏刀, xiào lǐ cáng dāo) можно применить, но можно и распознать в чужой улыбке. Фон Зенгер различал два способа пользоваться сводом: активный, чтобы строить свой ход, и оборонительный, чтобы не угодить в чужую западню. Стратагема морально нейтральна, как нейтральна грамматика: она описывает форму хода, а кто и зачем его делает, остаётся за рамкой.

«Тот, кто умеет читать стратагему, защищён уже тем, что умеет её читать.»

Поэтому свод и пережил породившую его эпоху. Он не оружие и не щит по отдельности, а зрение: способность видеть непрямое там, где наивный взгляд замечает только прямое. В прологе этой серии хитроумие было названо древним родом ума, тем самым, что Гомер вложил в Одиссея, «многохитрого», а китайская традиция в Сунь-цзы. Тридцать шесть формул и есть свёрнутый учебник этого ума: не словарь подлостей, а атлас обходных путей, которым одинаково пользуются стратег, дипломат, торговец и тот, кто всего лишь хочет понять чужую игру и не стать в ней пешкой. Круг замыкается там же, где открылся: хитроумие не порок и не доблесть, а инструмент различения, и тридцать шесть зеркал по-прежнему показывают того, кто в них смотрит.

Иероглифы, переводы, исторические сюжеты и цитаты сверены по нескольким независимым источникам. Основные из них: Сунь-цзы, «Искусство войны»; Харро фон Зенгер, «Стратагемы. О китайском искусстве жить и выживать»; Секст Юлий Фронтин, «Strategemata»; Каутилья, «Артхашастра»; Никколо Макиавелли, «Государь»; Бальтасар Грасиан, «Карманный оракул»; академические переводы и комментарии к «Тридцати шести стратагемам»; сверенные между собой статьи русской и английской «Википедии».

Иллюстрации (китайская живопись и гравюры, портреты авторов) взяты из Викисклада (Wikimedia Commons) и находятся в общественном достоянии либо под свободными лицензиями. Подписи под изображениями указывают сюжет и контекст.