Тридцать шесть стратагем. Часть I. Непрямое искусство: собрания и авторы

Слово «стратагема» звучит почти как «стратегия», и это родство не случайно. Оба восходят к греческому στρατηγός (strategos), «военачальник», образованному из stratos («войско») и agein («вести»). От него произошло существительное στρατήγημα (strategema): дословно «дело полководца», а на практике военная хитрость, уловка, рассчитанный обманный ход. Через латинское strategema, итальянское и французское посредничество слово пришло в английский язык в конце XV века, сохранив исходный смысл: не план вообще, а ловкий приём, призванный перехитрить противника.

Различие между тремя соседними понятиями стоит закрепить сразу. Стратегия отвечает на вопрос, ради чего ведётся борьба и какими ресурсами; это общий замысел и распределение сил во времени и пространстве. Тактика решает, как действовать в конкретном столкновении, здесь и сейчас. Стратагема же это не уровень планирования, а тип хода: единичный нестандартный приём, который достигает цели обходным, непрямым путём, чаще через расчёт на ошибку, на инерцию и на ложные ожидания соперника, чем через прямое превосходство в силе.

«Стратагема побеждает не там, где сильнее, а там, где противник не готов сопротивляться.»

В XX веке логику обходного пути отчётливее всех сформулировал британский военный теоретик Безил Лиддел Гарт (Basil Liddell Hart) в книге «Strategy» (известной также под названием «The Strategy of Indirect Approach», «Стратегия непрямых действий»). По его наблюдению, лобовое давление лишь уплотняет и ожесточает оборону, тогда как непрямой подход выводит противника из равновесия ещё до решающего удара. Прямая линия наступления нередко оказывается самой дорогой; победу даёт смещение, отвлечение, удар туда, где враг не ждёт.

«Throughout the ages, effective results in war have rarely been attained unless the approach has had such indirectness as to ensure the opponent's unreadiness to meet it. In strategy, the longest way round is often the shortest way home.»

Эту же мысль за две с лишним тысячи лет до Лиддел Гарта в иной культуре высказал автор «Искусства войны». В классическом английском переводе Лайонела Джайлза (1910) первая глава трактата открывает целую традицию военной хитрости одной строкой.

«All warfare is based on deception. Hence, when able to attack, we must seem unable; when using our forces, we must seem inactive; when we are near, we must make the enemy believe we are far away; when far away, we must make him believe we are near.»

У греков для такого склада ума было особое слово: μῆτις (metis), хитроумие, изворотливая практическая смекалка, противопоставленная βία (bia), грубой прямой силе. Французские эллинисты Марсель Детьен и Жан-Пьер Вернан в исследовании «Les ruses de l'intelligence: la mètis des Grecs» (Flammarion, 1974) показали, что метида это особый род интеллекта, пригодный для текучих, двусмысленных, не поддающихся точному расчёту ситуаций. Её воплощение в эпосе Одиссей, polymetis, «многохитрый»: он одолевает циклопа Полифема не оружием, а уловкой с именем «Никто» и вином, а Трою берёт не штурмом, а деревянным конём. Сила ломает, метида обводит вокруг пальца.

Замечательно, что искусство непрямого действия складывалось в разных цивилизациях независимо, как ответ на одну и ту же задачу: как победить, не имея перевеса в силе. В Китае это «Тридцать шесть стратагем» (三十六計, sān shí liù jì) и военная мысль от Сунь-цзы до эпохи Троецарствия. В Греции и Риме это эпос о хитроумном Одиссее и трактаты о военных хитростях, прежде всего «Strategemata» Секста Юлия Фронтина (I век н. э.). В Индии это политический реализм «Артхашастры», приписываемой Каутилье. В ренессансной Европе это холодная наука власти у Макиавелли. Разные языки, разные боги, разные эпохи, и всюду одна идея: ум, обходящий силу.

В этой серии стратагема понимается широко: не только как военный приём, но как универсальная фигура мысли, проступающая в дипломатии, политике, торговле, праве и повседневном соперничестве. Пролог задаёт оптику; дальнейшие главы разбирают отдельные приёмы по существу, прослеживая, как обходной ход из военного лагеря перешёл в язык культуры.

У истоков всей китайской традиции стратегического мышления стоит небольшой по объёму текст, известный как «Искусство войны» (孙子兵法, Sūnzǐ bīngfǎ, дословно «Военные методы учителя Суня»). Его создание относят примерно к V веку до н.э., эпохе Сражающихся царств, когда разрозненные владения вели между собой непрерывные войны, а само искусство выживания государства требовало нового, расчётливого языка. Трактат приписывают полководцу по имени Сунь У (孙武, Sūn Wǔ), которого почтительно именуют Сунь-цзы, то есть «учитель Сунь».

О жизни Сунь-цзы почти ничего не известно достоверно. Главный источник, «Исторические записки» (史記, Shǐjì) Сыма Цяня, написанные спустя несколько столетий, изображают его военным советником при дворе князя Хэлюя в царстве У и относят его жизнь приблизительно к 544–496 годам до н.э. Знаменитый анекдот рассказывает, как Сунь-цзы, демонстрируя силу дисциплины, превратил в построенный отряд дворцовых наложниц, казнив двух любимиц правителя, отказавшихся подчиняться команде.

Многие исследователи сомневаются в историчности этой фигуры. Большинство современных учёных датируют дошедший до нас текст более поздним временем, второй половиной периода Сражающихся царств (475–221 до н.э.), опираясь на стиль изложения, философскую лексику и упоминания приёмов войны (например, массового применения арбалетов), которые не могли существовать во времена самого Сунь У. Дополнительную путаницу вносило то, что «Сунь-цзы» в классических текстах называли и другого стратега, Сунь Биня. Их нередко отождествляли, пока в 1972 году при раскопках в Иньцюэшане не были обнаружены бамбуковые планки с двумя разными трактатами сразу, что окончательно развело двух авторов.

Центральная мысль трактата формулируется почти провокационно: 兵者，詭道也 (bīng zhě, guǐ dào yě), «война это путь обмана». Для Сунь-цзы сражение начинается задолго до столкновения армий, в плоскости расчёта, дезинформации и управления восприятием противника. Видимость силы скрывает слабость, видимость слабости заманивает в ловушку, близкое выдаётся за далёкое, а далёкое за близкое. Война здесь не стихия ярости, а холодная инженерия преимущества.

«All warfare is based on deception.»

Из этого принципа вырастает и самая известная идея трактата: подлинное мастерство состоит не в том, чтобы выиграть множество битв, а в том, чтобы сломить сопротивление противника вовсе без боя (不戰而屈人之兵, bù zhàn ér qū rén zhī bīng). Разрушенный город, истощённая казна и павшее войско для Сунь-цзы признак не победы, а провала стратегии. Высшая цель подчинить врага его собственным расчётом, лишив самой воли к сражению.

«Hence to fight and conquer in all your battles is not supreme excellence; supreme excellence consists in breaking the enemy's resistance without fighting.»

«Высшее искусство не выиграть сто битв, а победить, не вступив ни в одну.»

Условием такой победы Сунь-цзы считает полноту знания. Стратег обязан видеть положение целиком: собственные ресурсы и слабости, намерения и состояние противника, особенности местности, погоды и времени. Незнание хотя бы одной из сторон уравнения превращает войну в азартную игру. Отсюда выводится формула, ставшая едва ли не девизом всей последующей традиции: тот, кто знает и себя, и врага, не окажется в опасности и в сотне сражений.

«If you know the enemy and know yourself, you need not fear the result of a hundred battles. If you know yourself but not the enemy, for every victory gained you will also suffer a defeat. If you know neither the enemy nor yourself, you will succumb in every battle.»

Влияние трактата вышло далеко за пределы своей эпохи. На протяжении двух тысячелетий он оставался обязательным чтением для китайских полководцев и чиновников, а в XX веке, разойдясь в десятках переводов, проник в военные академии, дипломатию и деловую культуру по всему миру. Идея победы через знание, обман и непрямое действие стала тем общим основанием, на котором держится вся традиция стратагемного мышления.

«Тридцать шесть стратагем» (三十六計, Sānshíliù jì) принято воображать древним свитком, который полководцы передавали из рук в руки со времён Сунь-цзы. Это удобная, но ложная картина. Перед нами не единый трактат и тем более не сочинение Сунь-цзы, а поздняя компиляция, собравшая воедино пословицы, фразы из исторических хроник и формулы военной мысли, которые столетиями ходили в устной и письменной традиции. Авторство неизвестно, дата составления спорна, а печатных изданий ранее позднего периода Мин или начала Цин не обнаружено. Книга, которую сегодня цитируют как канон хитрости, в её привычном виде моложе, чем кажется.

Текст в его нынешнем составе вошёл в оборот благодаря почти случайной находке. Самую известную рукопись обнаружили в провинции Шэньси, в местности с историческим названием Биньчжоу (邠州, ныне город Биньчжоу, 彬州市). Это была кустарная книжка на грубой бумаге, без имени автора и без даты, с подзаголовком «секретный военный канон» (秘本兵法, mìběn bīngfǎ). В 1941 году её перепечатало чэндуское издательство Жуйциньлоу (瑞琴樓). Так разрозненная народная мудрость впервые получила твёрдый книжный корпус из ровно тридцати шести пунктов. Широкую известность сборник приобрёл лишь два десятилетия спустя, после рецензии в газете «Гуанмин жибао» 16 сентября 1961 года.

Само число «тридцать шесть» старше книги. Поговорка «из тридцати шести стратагем лучшая бегство» восходит к V веку, к эпохе Южных династий, и связана с именем полководца Тань Даоцзи (檀道濟, умер в 436 году), служившего династии Лю Сун. Зафиксирована она в «Истории Южной Ци» (南齊書, Nán Qí shū), в жизнеописании мятежного военачальника Ван Цзинцзэ (王敬則傳). Когда во время восстания 498 года наследник престола Сяо Баоцзюань (будущий Восточный Хунь-хоу), приняв пожар за приближение мятежников, в панике собрался бежать из дворца, Ван бросил презрительную реплику.

«檀公三十六策，走是上計。汝父子唯應急走耳。 («У господина Таня из тридцати шести замыслов бегство было лучшим. Вам с сыном только и остаётся, что спешно бежать».)»

Важна интонация. В оригинале фраза звучит как насмешка: отступление Тань Даоцзи, вынужденного отойти после неудачного похода против Северной Вэй, приводится не как образец мудрости, а как пример малодушия. Позднейшая традиция перевернула смысл, превратив колкость в почтительную максиму о том, что вовремя выйти из проигранной игры важнее ложной доблести. Это превращение само по себе урок: репутация изречения может расходиться с его исходным контекстом.

«Поговорка про бегство старше книги; сборник лишь дал готовому числу тридцать шесть пунктов.»

Корпус устроен симметрично: тридцать шесть стратагем разбиты на шесть разделов по шесть приёмов в каждом. Первые три раздела предназначены тому, кто держит преимущество, последние три тому, кто оказался слабее. Это не просто рубрикация, а шкала ситуаций: от позиции силы к позиции отчаяния, где последней стратагемой и оказывается то самое бегство.

Симметрия не декоративна: она опирается на «Книгу перемен» (易經, Yìjīng). Шесть это число инь, тёмного и податливого начала, родственного скрытности военной хитрости; тридцать шесть, квадрат шести, читается как метафора «бесчисленных уловок». Комментарии к стратагемам прямо опираются на учение об инь и ян и логику превращений твёрдого в мягкое, истинного в ложное. По подсчётам исследователей, текст ссылается на «Ицзин» около двадцати семи раз и затрагивает двадцать две из шестидесяти четырёх гексаграмм. Так народный сборник приёмов получил философский каркас и претензию на космологическую стройность.

Стоит сразу отделить документ от легенды. Атрибуции Сунь-цзы или Чжугэ Ляну, которые иногда встречаются на обложках, историками не поддерживаются. Сюжеты вроде «пустого города» Чжугэ Ляна, обыгранного в одной из стратагем, восходят к роману «Троецарствие» (三國演義) и принадлежат литературе, а не строгой хронике. «Тридцать шесть стратагем» лучше читать как зеркало многовековой практики обмана и расчёта, отлитой в запоминающиеся формулы. Эта двойная природа, древняя по материалу и поздняя по форме, и образует каркас Частей II и III, где каждая стратагема будет разобрана по отдельности.

Если на Востоке искусство хитрости вызревало внутри философских и военных трактатов, то греко-римский мир пришёл к собственной традиции военной уловки своим путём. Здесь не сложилось канонического списка из тридцати шести приёмов, зато возникло нечто иное: жанр систематизированного сборника примеров, где разрозненные эпизоды греческой и римской истории превращались в учебник для командиров. Само слово, давшее имя этому жанру, греческое: strategema, военная хитрость, происходит от strategos, полководец.

Самым ранним из дошедших до нас греческих авторов, писавших об искусстве войны, считается Эней Тактик, действовавший в IV веке до н.э. Его единственный сохранившийся труд, известный под названием «Полиоркетика» (буквально «об осадном деле»), а в современных переводах как «Как выдержать осаду», предположительно был написан около 357–356 годов до н.э. Это старейшее уцелевшее сочинение об оборонительной войне в греческой литературе. Эней обращается не только к военачальнику, но и к гражданам осаждённого города: он рассказывает о тайной переписке, внутренней безопасности, способах поддержать боевой дух и предотвратить измену. Уже здесь военная мысль признаёт, что исход осады решает не только сила, но и предусмотрительность, бдительность и расчёт.

Секст Юлий Фронтин (около 40–103 н.э.) принадлежал к самой деятельной части римской элиты. Консул 72 или 73 года, он затем стал наместником Британии (примерно 73/74–77), где покорил силуров на юго-востоке Уэльса и теснил другие племена. Позднее, в 97 году, император Нерва назначил его куратором водопроводов Рима (curator aquarum); этому ведомству Фронтин посвятил отдельный трактат «О водопроводах города Рима». Человек, отвечавший за реальную инфраструктуру империи, к военной хитрости подходил так же практически, как к акведукам.

Его сборник «Strategemata» (написан в промежутке около 84–96 годов) собрал примеры военных уловок из греческой и римской истории и распределил их по тематическим разделам: как действовать перед сражением, во время боя, при осаде, как поддерживать дисциплину. Замысел Фронтина был сугубо прикладным: дать командиру готовый справочник прецедентов, чтобы тот учился не на абстрактных правилах, а на конкретных решениях полководцев прошлого. Сам автор определял предмет так.

«Поскольку я один из тех немногих, кто взялся свести искусство войны к системе, и поскольку я, кажется, исполнил это намерение, я полагаю себя обязанным, дабы довершить начатое, собрать в краткие очерки ловкие деяния полководцев, которые греки обозначают единым словом strategemata.»

Век спустя жанр получил продолжение у Полиэна, автора II века, македонянина по происхождению, ритора по ремеслу. Его «Стратегемы» в восьми книгах были поднесены соправителям Марку Аврелию и Луцию Веру около 163 года, в разгар Римско-парфянской войны 161–166 годов: труд мыслился как подспорье государям, чьи легионы как раз сражались на Востоке. Композиция продумана: первые шесть книг отданы знаменитым греческим полководцам и правителям, седьмая собирает уловки негреков и неримлян, восьмая посвящена римлянам и прославленным женщинам.

Полиэн описал около девятисот хитростей; из-за утрат в шестой и седьмой книгах до нас дошло порядка восьмисот тридцати трёх. Этот свод стал для греко-римского мира тем же, чем позднейшие списки приёмов для Востока: огромным резервуаром прецедентов, из которого военная культура черпала образцы изобретательности.

За этими сборниками стоит глубокий культурный пласт. Греки обозначали особый род ума словом metis (мётис): гибкая, изворотливая сметливость, которая берёт верх над грубой силой за счёт бдительности, опыта и чувства верного момента (kairos). Классическое исследование Марселя Детьена и Жан-Пьера Вернана (1974) показало, насколько эта «хитроумная intelligence» пронизывала греческую мысль, от ремесла до политики и войны.

Воплощением мётиса был Одиссей, «хитроумный» герой, чья изобретательность не раз спасала там, где сила была бессильна. И именно с его именем традиция связывает главный западный архетип стратагемы: деревянного коня, которым ахейцы взяли неприступную Трою. Образ полого коня, спрятавшего внутри отборных воинов, стал на Западе наглядной формулой того, что значит победить замыслом, а не натиском.

«Троя пала не от тарана, а от подарка: западная мысль о хитрости начинается там, где сила признаёт свой предел.»

На рубеже IV века до н.э. на севере Индии рушилась династия Нандов, и на её обломках поднималась империя Маурьев, первое государство, объединившее почти весь субконтинент. За спиной молодого правителя Чандрагупты Маурьи стоял человек, чьё имя дошло до нас в трёх вариантах: Каутилья, Чанакья, Вишнугупта. Брахман, политический наставник и стратег, он считается архитектором этого возвышения и автором трактата, который называют энциклопедией древнеиндийского государственного управления, «Артхашастры».

Само название переводят как «наука о пользе» или «наука о материальной выгоде»: артха это богатство, благополучие, государственный интерес, шастра это учение. На деле трактат охватывает гораздо больше, чем экономику. Это систематическое руководство по администрированию, праву, налогам, дипломатии, разведке и войне, написанное холодным языком практика, для которого власть это ремесло, требующее точного расчёта.

Ядро политической технологии «Артхашастры» это учение о четырёх упайях, способах воздействия на противника. Они выстроены как лестница нарастающего давления, и к каждой следующей ступени переходят лишь тогда, когда предыдущая не дала результата.

Сама (sāma) это умиротворение: мирные переговоры, союзы, апелляция к общим интересам. Дана (dāna) это дары и подкуп, то есть покупка лояльности или нейтралитета. Бхеда (bheda) это раскол: сеяние раздора во вражеском стане, ссора союзников между собой, разложение его опоры изнутри. И только последней идёт данда (daṇḍa), сила и наказание, открытое принуждение, к которому прибегают, когда исчерпаны более дешёвые средства. В индийской традиции эти четыре слова слились в устойчивую формулу «сама, дана, бхеда, данда», которой и поныне описывают любую тактику разрешения конфликта.

«Артхашастру» отличает беспощадный прагматизм. Государство описано как организм из семи элементов (правитель, министры, территория, крепость, казна, армия, союзники), и здоровье этого организма ставится выше отвлечённой морали. Каутилья детально разбирает работу шпионов и тайных агентов, провокации, дезинформацию, устранение опасных людей. Цель оправдывает почти любые средства, если речь идёт о сохранении и расширении власти.

«Власть здесь не благодать и не доблесть, а ремесло, которое требует расчёта, терпения и готовности к самым неприглядным средствам.»

Именно за этот трезвый, лишённый иллюзий взгляд на природу власти Чанакью часто называют «индийским Макиавелли». Сравнение справедливо по духу, но требует оговорки: «Артхашастра» старше «Государя» примерно на полторы тысячи лет. При этом расхождения существенны. Если флорентиец делал ставку на страх и считал, что государю безопаснее быть пугающим, чем любимым, то Каутилья настойчиво ставит силу на последнее место, а войну считает дорогим и рискованным крайним средством.

«Артхашастра это наука, которая рассматривает средства приобретения и охранения земли.»

У этого памятника необычная судьба. На протяжении столетий «Артхашастра» была влиятельной, но к позднему Средневековью практически исчезла из обращения и сохранялась лишь в редких упоминаниях. Полный текст вернулся к читателю только в начале XX века. В 1905 году рукопись на пальмовых листьях, переданную в Восточную библиотеку Майсура, опознал библиотекарь Рудрапатна Шамашастри. В 1905–1909 годах он публиковал перевод частями в научных журналах, а первое полное английское издание вышло в 1915 году. Так трактат, тысячелетиями определявший индийскую традицию мысли о государстве, был заново введён в научный оборот.

Никколо Макиавелли родился 3 мая 1469 года во Флоренции и там же умер 21 июня 1527 года. С 1498 по 1512 год он возглавлял Вторую канцелярию Флорентийской республики, ведал перепиской по военным и иностранным делам, выезжал с дипломатическими поручениями к французскому королю, императору, к папскому двору и к Чезаре Борджа. Это была не кабинетная карьера: Макиавелли годами наблюдал, как добываются, удерживаются и теряются государства, и писал свои депеши, имея перед глазами живой материал. Падение республики в 1512 году, возвращение Медичи и личная катастрофа автора (отстранение от должности, а в начале 1513 года арест, заключение и пытка по подозрению в заговоре) оборвали эту службу.

Удалившись в имение под Флоренцией, Макиавелли в конце 1513 года написал небольшой трактат, который при жизни не напечатал. «Il Principe», «Государь», вышел в свет лишь в 1532 году, через пять лет после смерти автора. Текст был задуман как подношение правящему дому: первоначально он адресовался Джулиано Медичи, а после его смерти посвящение переадресовали Лоренцо Медичи (Младшему), который, по замечанию исследователей, почти наверняка его не прочёл. За этим скромным форматом «зерцала государя» скрывался разрыв с многовековой традицией поучений о добром правителе.

Главное новшество «Государя» в том, что политическое действие здесь оценивается не по меркам частной нравственности, а по результату: сохранил ли правитель власть и государство. Макиавелли не отрицает, что щедрость, честность и милосердие прекрасны сами по себе. Он утверждает другое: правитель, который хочет всегда и во всём держаться добра, неизбежно погибнет среди множества людей, чуждых добру. Поэтому государю необходимо научиться быть недобрым и пользоваться или не пользоваться этим умением смотря по надобности. Способность гибко менять поведение «от хорошего к дурному», когда того требуют обстоятельства, Макиавелли называет virtù: это политическая доблесть, не совпадающая с христианской добродетелью. Ей противостоит fortuna, изменчивая судьба, которую сильный правитель должен встречать подготовленным, а не покорно сносить.

«Государю необходимо научиться быть недобрым и пользоваться этим умением смотря по надобности.»

В восемнадцатой главе Макиавелли вводит образ, ставший эмблемой всей книги. Бороться можно двумя способами: законами, что присуще человеку, и силой, что присуще зверю; и поскольку первого часто недостаточно, приходится прибегать ко второму. А раз так, государю надо усвоить повадки сразу двух животных. Сила без хитрости беззащитна перед ловушками, хитрость без силы беззащитна перед открытым насилием, и только их соединение делает власть устойчивой.

«Раз государь принуждён прибегать к звериным повадкам, ему следует брать пример с лисы и льва, ибо лев беззащитен против капканов, а лиса беззащитна против волков. Поэтому надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и львом, чтобы отпугнуть волков.»

Не менее знаменита семнадцатая глава, где Макиавелли разбирает старый вопрос: что для правителя полезнее, любовь подданных или страх. Его ответ часто огрубляют до лозунга, но в самом тексте мысль точнее. Лучше всего, рассуждает он, соединять и то и другое, однако удержать оба чувства вместе трудно, и если выбирать, то страх надёжнее: любовь держится на благодарности, которую люди, существа корыстные, легко обрывают, а страх держится на боязни наказания, которая не отпускает. При этом Макиавелли тут же оговаривается: внушая страх, государь должен избегать ненависти, а ненависть рождается прежде всего из посягательства на имущество и женщин подданных.

«Из этого возникает вопрос: что лучше, чтобы государя любили или чтобы его боялись? Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх.»

Сюда же относятся рассуждения о видимости добродетели и о цене обещаний. Государю, замечает Макиавелли, вовсе не обязательно обладать всеми похвальными качествами, но обязательно казаться обладающим ими: выглядеть милосердным, верным слову, искренним и благочестивым, сохраняя при этом готовность поступить наоборот, если того потребует сохранение власти. А данные обещания можно и нарушить, когда исчезли причины, побудившие их дать, поскольку люди дурны и сами не держат слова, обращённого к государю.

С XVI века вокруг книги не утихает спор о её жанре. Описывал ли Макиавелли политику такой, какой она есть на самом деле, в отличие от воображаемых государств моралистов, или давал прямое руководство к действию, циничный учебник власти? Существует и третье прочтение. Ещё Руссо считал, что «Государь» под видом наставления правителям на деле разоблачает их перед народом. В XX веке историк Гаррет Мэттингли назвал Макиавелли «величайшим сатириком», а Квентин Скиннер подчёркивал, что жестокость у флорентийца это крайнее средство, а не идеал: где обстоятельства позволяют, он предпочитает следовать добру. Однозначного ответа наука не дала, и эта неразрешённость во многом и делает трактат живым.

Если военная стратагема рождается на поле боя, то у испанского барокко полем боя становится сам свет: придворная зала, монастырский коридор, разговор за столом. Здесь искусство уловки превращается в науку обхождения. Её главный кодекс написал Бальтасар Грасиан-и-Моралес (8 января 1601, Бельмонте-де-Калатаюд, Арагон, ныне Бельмонте-де-Грасиан, – 6 декабря 1658, Тарасона), иезуит, проповедник и один из самых едких прозаиков своего века. Обеты Общества Иисуса он принёс в 1633 году, преподавал, исповедовал знать, побывал капелланом при войсках. Из этого опыта чтения людей вблизи и выросла его репутация знатока человеческой природы.

В 1647 году в арагонской Уэске вышел его «Oráculo manual y arte de prudencia» («Карманный оракул, или Наука благоразумия»): триста пронумерованных афоризмов, каждый с кратким авторским комментарием. Это не трактат с единой нитью рассуждения, а портативный свод правил, который можно держать при себе, как часослов. Книга вышла под именем брата автора, Лоренсо Грасиана: иезуиту печатать светскую прозу без разрешения ордена было непросто, и большую часть книг Грасиан издавал под этим псевдонимом, что позже стоило ему выговоров от начальства.

Логика «Оракула» близка восточному искусству стратагемы, перенесённому в гостиную. Грасиан учит держать достоинство, читать чужие намерения, выбирать момент и, главное, не раскрывать себя до конца. Метод его диалектичен: один афоризм уравновешивает другой, одна максима объясняет, как провести манёвр, соседняя, как от него защититься. Свет для него поле постоянного скрытого противостояния, где побеждает не сила, а проницательность. Знаменитая максима №13 открывается формулой, которую часто цитируют как девиз всей книги.

«Milicia es la vida del hombre contra la malicia del hombre, pelea la sagacidad con estratagemas de intención.»

В переводе: жизнь человека есть война против людской злокозненности, и проницательность ведёт эту войну стратагемами замысла. Слово estratagema здесь стоит почти буквально: благоразумие у Грасиана действует так же, как полководец, рассчитывающий ходы наперёд. Отсюда и совет из максимы №3, «Llevar sus cosas con suspensión», держать свои дела под покровом недосказанности: открытая карта обесценивается, а нераскрытое намерение сохраняет цену новизны и власть над чужим вниманием.

Вторую жизнь «Оракулу» дала немецкая философия. Артур Шопенгауэр перевёл книгу на немецкий как «Handorakel und Kunst der Weltklugheit»; готовую к печати рукопись он подготовил к 1832 году, но при жизни издать её не сумел. Перевод вышел посмертно, в 1862 году, в Лейпциге, и с тех пор остаётся в Германии каноническим. Шопенгауэр ценил «Оракул» необычайно высоко и называл его книгой для постоянного употребления, спутником на всю жизнь.

«Europe has never produced anything finer or more complicated in matters of moral subtlety.»

Этот восторг разделял и Фридрих Ницше: по его словам, Европа не создала ничего более тонкого и сложного в делах моральной изощрённости. Для обоих немцев испанский иезуит оказался неожиданным союзником: его трезвый, лишённый сентиментальности взгляд на людей предвосхищал то, что они сами называли психологией без иллюзий. Так арагонский моралист XVII века стал звеном между восточным искусством стратагемы и европейской философией воли и власти.

«Благоразумие у Грасиана это полководец, который рассчитывает ходы в гостиной, а не в окопе.»

До конца XX века система из тридцати шести китайских стратагем (三十六計, sānshíliù jì, «тридцать шесть стратагем») оставалась для европейского читателя экзотикой, известной разве что синологам и военным историкам. Сам трактат, к которому восходит канонический список, сложился, по-видимому, лишь в эпоху Мин (XIV–XVII века), хотя отдельные сюжеты в нём уходят в куда более раннюю древность. Превратить этот свод из музейного курьёза в практическое «искусство жить и выживать» удалось швейцарскому исследователю Харро фон Зенгеру.

Харро фон Зенгер родился 6 марта 1944 года в баварском Прине-ам-Кимзе, но по гражданству и научной школе он швейцарец: юрист и синолог, многие годы преподаватель Цюрихского университета, а с 1989 года профессор синологии Альберт-Людвигс-Университета во Фрайбурге. Сочетание двух выучек, правовой и китаеведческой, оказалось здесь не случайным: Зенгер подошёл к стратагемам не как к набору военных уловок, а как к системе практического мышления, применимой в политике, дипломатии, бизнесе и повседневной жизни.

Первый том труда «Стратагемы. Жизненные и выживательные хитрости из трёх тысячелетий» (Strategeme. Lebens- und Überlebenslisten aus drei Jahrtausenden) вышел в 1988 году в издательстве Scherz и охватывал стратагемы с первой по восемнадцатую; второй том, со стратагемами с девятнадцатой по тридцать шестую, появился позже. Книга была переведена на множество языков, от китайского и английского до русского. Именно она впервые представила западной публике полный список тридцати шести стратагем как связную систему, а не как разрозненные афоризмы.

Русскому читателю труд Зенгера открылся в 1995 году: издательства «Прогресс» и «Культура» выпустили перевод Анны Дыбо под общей редакцией, с предисловием и комментариями академика В.С. Мясникова, который независимо от Зенгера занимался стратагематикой ещё с 1970-х годов. Так у западного и у русского прочтения китайской «науки хитрости» обнаружились два почти одновременных, но самостоятельных источника.

«Стратагема означает стратегический план, в котором для противника заключена какая-либо ловушка или хитрость.»

Ключевое понятие, которое Зенгер ввёл в оборот, это стратагемность: способность видеть стратагемы в действиях других и распознавать их вовремя, прежде чем ловушка захлопнется. Стратагемность, по Зенгеру, относится к характерным чертам именно китайской цивилизации, где хитроумный план столетиями оттачивался как уважаемое умение, а не как нечто постыдное. Распознать чужую стратагему так же важно, как уметь выстроить свою; одно без другого делает человека беззащитным.

«Распознать чужую стратагему так же важно, как уметь выстроить свою.»

Здесь Зенгер указывает на культурную асимметрию. Европейская традиция, замечает он, исторически уделяла хитрости куда меньше внимания как отдельному навыку, склоняясь видеть в ней нечто морально подозрительное, родственное лжи и коварству. В Китае же связь хитрости с мудростью закреплена даже на уровне языка: иероглиф 智 (zhì) может означать и «ум», и «мудрость», а искусство уловки соседствует с искусством стратегии. Поэтому, по мысли Зенгера, европейцу стоит не заклеймить хитрость заранее, а научиться её замечать.

«В нашем европейском культурном поле мы должны учиться быть более восприимчивыми к хитрости и не превращать заранее в чёрта хитрость, а признать за ней что-то относящееся к быту.»

Важно, что Зенгер не сводил стратагемность к оправданию обмана. Распознавание уловок он считал прежде всего защитным навыком: понимать механику хитрости нужно, чтобы не стать её жертвой. В этом и состоял его методический поворот, отделивший разговор о стратагемах от романтики «китайской военной экзотики» вроде легендарного эпизода с «пустым городом» Чжугэ Ляна, который известен главным образом по позднему роману «Троецарствие» (XIV век) и относится скорее к литературной традиции, чем к строго документированной истории. У Зенгера тридцать шесть стратагем превращаются в инструмент анализа повседневных переговоров, конфликтов и сделок.

Заслуга Зенгера в том, что он перевёл древний китайский свод на язык современного европейского читателя, не упростив его до сборника пословиц и не оставив на полке востоковедной редкости. Благодаря его работе тридцать шесть стратагем вошли в западный и русский интеллектуальный обиход как практическая дисциплина внимания: умение читать чужие замыслы и трезво оценивать собственные.

В конце XX века жанр «свода правил влияния» получил неожиданное продолжение на Западе. Его автором стал американец Роберт Грин (Robert Greene), родившийся 14 мая 1959 года в Лос-Анджелесе. До литературного успеха он, по собственному признанию, сменил около полусотни занятий: был строителем, переводчиком, журнальным редактором, голливудским сценаристом. Поворотным оказался 1995 год, когда в итальянской школе искусств и медиа Fabrica Грин познакомился с книжным продюсером Йостом Эльфферсом (Joost Elffers) и предложил ему замысел книги о власти. Из этого замысла выросли «48 законов власти» (The 48 Laws of Power), вышедшие в издательстве Viking в 1998 году.

Грин выстроил книгу как собрание из 48 пронумерованных правил, и каждое снабжено разбором исторических эпизодов: от хитростей придворных Людовика XIV до политических манёвров Бисмарка. В качестве «учителей власти» он привлекает Никколо Макиавелли, Сунь-цзы, Карла фон Клаузевица, Елизавету I, Генри Киссинджера, эфиопского императора Хайле Селассие и даже американского антрепренёра Финеаса Барнума. Метод узнаваем: единичный исторический случай превращается в универсальную максиму. Формулировки нарочито жёсткие. Первый закон гласит: «Никогда не затмевай господина» (Never Outshine the Master). Третий: «Скрывай свои намерения» (Conceal Your Intentions). Пятнадцатый звучит почти как военный приказ: «Сокруши врага полностью» (Crush Your Enemy Totally).

«Power is essentially amoral and one of the most important skills to acquire is the ability to see circumstances rather than good or evil.»

Эта установка задаёт тон всей книге. Власть для Грина не добродетель и не порок, а нейтральная сила, которую следует изучать так же бесстрастно, как естествоиспытатель изучает природу. В том же предисловии он отвергает саму возможность остаться в стороне от борьбы за влияние.

«If the world is like a giant scheming court and we are trapped inside it, there is no use in trying to opt out of the game. That will only render you powerless, and powerlessness will make you miserable.»

В 2006 году Грин выпустил «33 стратегии войны» (The 33 Strategies of War), задуманные как продолжение и расширение его метода: с языка придворной интриги он переходит на язык военной кампании. Книга поделена на пять частей: «самонаправленная война», «организационная (командная) война», «оборонительная война», «наступательная война» и «нетрадиционная (грязная) война». Грин черпает примеры у Сунь-цзы, Клаузевица, Наполеона и других полководцев. Если «48 законов» описывали межличностные манёвры, то «33 стратегии» переносят ту же оптику на конфликт в бизнесе, политике и личной жизни, прямо позиционируя себя как современный спутник «Искусства войны».

«Единичный исторический эпизод у Грина превращается в универсальный закон влияния.»

Коммерческий успех оказался огромным: только в США «48 законов власти» разошлись тиражом более 1,2 миллиона экземпляров и были переведены на 24 языка. Книга стала культовой далеко за пределами делового сообщества. Её называли своей настольной рэперы Jay-Z, 50 Cent, Канье Уэст и Дрейк; с 50 Cent Грин позже написал отдельную книгу «The 50th Law» (2009). Её цитировали спортсмены и предприниматели. Одновременно свод вызвал резкое неприятие. Рецензент Kirkus Reviews отозвался о книге пренебрежительно, назвав её доводы противоречивыми; профессор Стэнфорда Джеффри Пфеффер упрекал автора в опоре на единичные примеры, а не на серьёзное исследование. Критики видели в «законах» апологию цинизма и манипуляции. Сам Грин возражал, что лишь несколько правил откровенно манипулятивны, а призыв «сокруши врага» не следует понимать буквально.

На фоне китайских «36 стратагем» (三十六計, sānshíliù jì, «тридцать шесть стратагем») книги Грина обнаруживают и родство, и разрыв. Общее это логика непрямого действия: и там, и здесь победа достигается не лобовым столкновением, а введением противника в заблуждение, игрой видимостей, использованием его собственных слабостей. Различается интонация. Китайский свод анонимен, отшлифован веками устной и письменной традиции и часто прячет жёсткость за поэтическими образами вроде «убить чужим ножом» (借刀殺人, jiè dāo shā rén) или «увести овцу, попавшуюся под руку» (順手牽羊, shùnshǒu qiān yáng). Грин же говорит от первого лица, опирается на западную галерею Макиавелли и Клаузевица и формулирует свои правила откровенно силовым языком: не «уклониться», а «сокрушить полностью». Там, где восточная традиция оставляет место недосказанности и контексту, западный канон стремится к ясному, почти инструментальному приказу.

Так Роберт Грин замкнул многовековую линию «книг о хитрости» на современной массовой культуре. Его своды это не академический трактат и не строгая история, а прикладная антология, в которой исторический материал подчинён единственной задаче: научить читателя видеть и применять механику власти. Именно эта откровенность сделала его и одним из самых читаемых, и одним из самых спорных авторов жанра.

Если пройти весь путь от трактата Сунь-цзы (孫子兵法, Sūnzǐ bīngfǎ, «Искусство войны») до пособий Роберта Грина, обнаруживается одна сквозная мысль, поверх эпох и культур. Лучшая победа добывается не столкновением, а расчётом: противника обыгрывают прежде, чем он успевает развернуть силу. Это культ непрямого действия, обмана и экономии усилия. Цель не разрушить, а переиграть.

Канонический исток этой логики у Сунь-цзы. В третьей главе «Искусства войны» он отделяет грубую доблесть от высшего мастерства: настоящее искусство в том, чтобы сломить волю врага, не доводя дело до битвы. Сражение здесь признак того, что стратег уже допустил ошибку, не сумев решить задачу заранее, дешевле и тише.

«Hence to fight and conquer in all your battles is not supreme excellence; supreme excellence consists in breaking the enemy's resistance without fighting.»

Та же установка прошита и в самом имени главного китайского свода. «Тридцать шесть стратагем» (三十六計, Sānshíliù jì) восходят к фразе из «Книги Ци»: полководец Южной Ци Ван Цзинцзэ (王敬則, погиб в 498 году) с иронией помянул генерала Тань Даоцзи (檀道濟, казнён в 436 году при династии Лю Сун), у которого из всех уловок лучшей оказалась последняя, бегство. Число тридцать шесть здесь не каталог, а фигура речи: шесть это число инь из «И цзин», а его квадрат означал попросту «множество хитростей». Сам же текст свода куда моложе: рукопись нашли в провинции Шэньси и впервые напечатали в 1941 году, а широкую известность он получил после рецензии в газете «Гуанмин жибао» от 16 сентября 1961 года.

«На Востоке хитрость это форма мудрости. На Западе она долго оставалась пороком, который удобно осуждать и удобно применять.»

При общей грамматике интонации расходятся. Восточная традиция говорит о стратагеме спокойно, почти этически: это искусство жить, читать ситуацию, действовать по линии наименьшего сопротивления, как вода обходит камень. Хитрость тут вписана в космологию и не нуждается в оправдании.

Западная мысль колеблется между двумя полюсами. С одной стороны, многовековое моральное осуждение коварства как порока, недостойного честного человека. С другой, холодная инструментализация, начатая Никколо Макиавелли. В восемнадцатой главе «Государя» (написан в 1513, издан в 1532) он советует правителю соединить силу льва и хитрость лисы, поскольку одной силы недостаточно для распознавания ловушек.

«A prince being thus obliged to know well how to act as a beast must imitate the fox and the lion, for the lion cannot defend himself against snares and the fox cannot defend himself against wolves.»

Эта линия дотягивается до наших дней. Роберт Грин в «48 законах власти» (1998) прямо сводит воедино Сунь-цзы, Макиавелли и Клаузевица, превращая многовековую историю уловок в практический свод. Меняется упаковка, не суть: ум по-прежнему ставится выше прямого удара.

На этом завершается обзорная часть. Дальше начинается ядро серии: поштучный разбор тридцати шести китайских стратагем, по одной за главу, с историей, формулой и проверкой на современных примерах. Легендарные сюжеты вроде «пустого города» Чжугэ Ляна, известного по роману «Троецарствие», мы будем разбирать именно как литературу, отделяя яркий образ от строгого исторического факта.

Иероглифы, переводы, исторические сюжеты и цитаты сверены по нескольким независимым источникам. Основные из них: Сунь-цзы, «Искусство войны»; Харро фон Зенгер, «Стратагемы. О китайском искусстве жить и выживать»; Секст Юлий Фронтин, «Strategemata»; Каутилья, «Артхашастра»; Никколо Макиавелли, «Государь»; Бальтасар Грасиан, «Карманный оракул»; академические переводы и комментарии к «Тридцати шести стратагемам»; сверенные между собой статьи русской и английской «Википедии».

Иллюстрации (китайская живопись и гравюры, портреты авторов) взяты из Викисклада (Wikimedia Commons) и находятся в общественном достоянии либо под свободными лицензиями. Подписи под изображениями указывают сюжет и контекст.