Палачи в бегах: как нацистские преступники жили после Освенцима

Восьмого мая 1945 года, в 23:01 по среднеевропейскому времени, в берлинской пригородной казарме советских войск в Карлсхорсте генерал-полковник Альфред Йодль подписал акт о безоговорочной капитуляции Германии. Через четыре часа над развалинами рейхсканцелярии повисла тишина, какой Европа не знала шесть лет. Война, в которую гитлеровская Германия и её союзники втянули шестьдесят государств, унесла, по самым консервативным оценкам, семьдесят миллионов человеческих жизней — это население сегодняшней Великобритании, исчезнувшее за двадцать тысяч дней.

Но в эту самую ночь, когда офицеры союзников поднимали бокалы в Реймсе и Карлсхорсте, тысячи людей в чёрной форме СС, в кителях с серебряными петлицами Reichssicherheitshauptamt, в белых халатах врачей лагерей смерти — растворялись. Сжигали документы во дворах рейхсканцелярии. Меняли мундиры на крестьянские куртки. Заучивали новые имена. Шли пешком на юг — через Тироль, через Карпаты, через Дунай, — туда, где их никто не искал. К концу мая 1945-го в одной только Австрии находилось около шести миллионов перемещённых лиц, и в этой человеческой реке военный преступник был неотличим от беженца.

Союзники называли это «дикой денацификацией». В американской зоне оккупации к ноябрю 1945-го было задержано около 100 000 бывших нацистов и членов СС. В английской — около 65 000. В советской — официальные цифры так и не были раскрыты, но историки оценивают аресты в 50–80 тысяч. Многие лагеря для интернированных, в которых содержались задержанные, были устроены в тех же бараках, где ещё недавно держали жертв режима — Дахау, Заксенхаузен. Никакого катарсиса не случилось: лагеря быстро переполнились, расследования увязли, а холодная война отменила приоритет наказания.

В 1949 году Конрад Аденауэр, первый канцлер ФРГ, провёл через Бундестаг закон об амнистии за «преступления, совершённые в условиях войны и денацификации». В 1954 году — второй закон, расширенный. К середине пятидесятых из 6 479 человек, осуждённых в американской зоне военными трибуналами за нацистские преступления, на свободе находились уже 5 025. Из них — судьи, прокуроры, врачи, бывшие командиры эсэсовских частей.

Самый знаменитый пример — Ганс Глобке. В 1936 году он, юрист министерства внутренних дел Рейха, опубликовал официальный комментарий к Нюрнбергским расовым законам — текст, по которому суды и чиновники определяли, кто «еврей» и подлежит ли депортации. После войны Глобке был интернирован, затем оправдан в рамках денацификации (по его собственным словам, он «сопротивлялся изнутри»). А с 1953 по 1963 год — то есть в течение всего десятилетия становления послевоенной Германии — Ганс Глобке возглавлял Канцелярию федерального правительства. Был ближайшим советником Аденауэра. Решал, какие документы попадают на стол канцлера.

«Если бы Германия начала всерьёз наказывать всех, кто служил режиму, у нас не осталось бы ни врачей, ни учителей, ни инженеров. Мы решили — лучше плохая память, чем разрушенная экономика.»

Эта установка — «лучше плохая память, чем разрушенная экономика» — была не только западногерманской. Она работала и в Австрии, провозгласившей себя «первой жертвой» Гитлера (хотя в 1938 году аншлюс приветствовали восторженные толпы на венской Хельденплац). Работала в Италии, где партизаны успели казнить Муссолини, но многие фашистские чиновники режима плавно перешли на службу новому республиканскому государству. Работала в Аргентине Перона, в Сирии Куатли, в Чили Алессандри. Постепенно, год за годом, выяснялось: пока мир восстанавливался, нацисты не сидели в тюрьмах. Они занимались торговлей, медициной, инженерией. Многие из них — на новых континентах, под новыми именами, в кругу собственных семей.

Эта статья — попытка пройти восемь самых громких биографий. Восемь человек, которые в годы войны управляли газовыми камерами, отбирали детей для медицинских экспериментов, расстреливали заложников, изобретали мобильные душегубки, депортировали миллионы. Восемь человек, которым после 1945 года удалось — на десятилетия или навсегда — ускользнуть от ответственности. Восемь маршрутов: Аргентина, Парагвай, Бразилия, Боливия, Чили, Сирия, Египет. Восемь финалов: одна казнь, одна тюрьма, две смерти от старости в плену, четыре — на свободе, в окружении родных. И один процесс — Нюрнбергский — который, при всех своих ограничениях, остаётся самым серьёзным усилием человечества назвать массовое убийство именно убийством, а не «исполнением приказа».

«Из 6 479 человек, осуждённых в американской зоне за нацистские преступления, к 1954 году на свободе были уже 5 025.»

Самый честный и самый страшный вопрос, который задают историкам Холокоста: что особенного было в этих людях? Какая чёрная кровь текла в их жилах, что они смогли — день за днём, месяц за месяцем, год за годом — отправлять детей в газовые камеры, расстреливать женщин у рва, втыкать иглы в сердца заключённых? И ответ, к которому пришли почти все серьёзные исследователи второй половины XX века, оказался ещё страшнее, чем любой воображаемый ужас: ничего особенного. В большинстве своём это были обычные люди.

Адольф Эйхман родился в Золингене 19 марта 1906 года в семье бухгалтера. Семья была лютеранская, нерелигиозная, политически индифферентная. В пятнадцать лет Адольф бросил школу — учился он плохо, по математике с трудом дотягивал до тройки. Работал в гараже, потом — представителем нефтяной компании Vacuum Oil Company в Австрии. Зарабатывал средне, имел девушку, любил театр. В 1932 году вступил в австрийскую нацистскую партию — по собственному признанию, скорее из тоски, чем из убеждений. К 1934-му он уже был унтер-офицером СС в Дахау, к 1939-му — главным экспертом РСХА по «еврейскому вопросу». Через десять лет после первого упоминания партии в его дневнике он будет составлять расписания поездов до Освенцима.

Йозеф Менгеле родился 16 марта 1911 года в маленьком баварском городке Гюнцбург в семье состоятельного промышленника — отец владел заводом сельскохозяйственных машин. Йозеф был способным ребёнком: окончил школу с отличием, поступил в Мюнхенский университет, изучал философию, антропологию и медицину одновременно. В 1935 году защитил докторскую по физической антропологии — об отличиях нижней челюсти у представителей разных «рас». В 1938 году — вторую, медицинскую, об аномалиях развития. К началу войны это был блестящий двадцатисемилетний врач-исследователь, очаровательный молодой человек, любитель оперы и латинских танцев. В 1943 году он добровольцем — добровольцем! — попросил перевод из войск СС на Восточном фронте в Освенцим, потому что хотел иметь «материал для научных исследований».

Клаус Барби — сын провинциального учителя из Бад-Годесберга, родился 25 октября 1913 года. Семья была католическая, патриархальная, политически правая, но без особого экстремизма. В юности Клаус мечтал стать священником — был набожным, серьёзным мальчиком. В 1933-м вступил в гитлерюгенд, через два года в СС. К 1942 году в Лионе он лично — лично — допрашивал задержанных в подвалах отеля «Терминус», ломал пальцы клещами, тушил окурки о тела, вешал за лодыжки, накачивал кишечник водой. После каждого допроса возвращался в дом своей жены Регины Маргареты Виллемс и трёх детей, играл с малышами на коврике, пел немецкие колыбельные. Сотрудники гестапо в Лионе вспоминали: «Барби? Очень аккуратный человек, очень внимательный к деталям, никогда не повышал голоса в обычной обстановке. Образцовый офицер».

Это, пожалуй, главное, что нужно понять о палачах Третьего рейха: они не были монстрами в смысле психиатрии. Они не страдали расстройствами личности, не имели криминального прошлого, не были социопатами в клиническом смысле. Психологи, обследовавшие подсудимых в Нюрнберге, не нашли ничего, что выделяло бы их интеллектуально или психически из общей популяции. IQ Геринга — 138, Шахта — 143. Эйхман, по результатам шести независимых экспертиз во время процесса в Иерусалиме, был признан абсолютно вменяемым, без следов психопатии или садизма.

«Зло — это не свойство монстров и не дар тёмных глубин человеческой психики. Зло поверхностно. Эйхман не был ни Яго, ни Макбетом. Он просто никогда не задумался — в самом прямом смысле этого слова — над тем, что делает. И в этом заключается его «банальность».»

Концепцию «банальности зла» Арендт сформулировала именно после процесса 1961 года, проследив, как маленький, лысеющий, нервный человек в стеклянной кабине отвечает на вопросы судей. Эйхман не был фанатиком — он был администратором. Не был антисемитом-патологом — он был чиновником, для которого «решение еврейского вопроса» означало логистическую задачу: согласовать расписания поездов, договориться о вагонах, оптимизировать пропускную способность станций. О том, что в этих вагонах едут люди и что в конце пути их ждёт «Циклон-Б», Эйхман, по его собственным многочасовым показаниям, как-то ухитрился не задумываться. «Я бы никогда не убил человека лично, — сказал он на суде. — Я работал с бумагами».

Спустя десятилетие после Арендт американский историк Кристофер Браунинг опубликовал книгу «Обычные люди» (1992) — исследование 101-го резервного полицейского батальона, сформированного в 1942 году в Гамбурге для «зачистки тыла» на восточно-польских территориях. Батальон состоял из 500 человек, средний возраст — 39 лет, преимущественно рабочих, ремесленников, мелких служащих. Не СС, не армия, не идеологически отобранные кадры — обычная полиция, мобилизованная для тыла. За 17 месяцев 1942–1943 годов этот батальон лично расстрелял 38 000 евреев в польских лесах и депортировал в лагерь смерти Треблинку ещё около 45 000 человек. Командир дал бойцам выбор: кто не хочет участвовать, может отойти. Из 500 человек воспользовались правом отказа меньше десяти.

Что превращало бухгалтера в палача? Социальный психолог Стэнли Милгрэм после Иерусалимского процесса поставил знаменитый эксперимент в Йельском университете: испытуемых просили под предлогом педагогического исследования наносить «ученику» (на самом деле — актёру) удары током возрастающей силы. Шестьдесят пять процентов добровольных участников из самой обычной американской выборки дошли до максимального — заведомо смертельного — напряжения, только потому, что человек в белом халате с серьёзным лицом говорил им: «продолжайте». Милгрэм опубликовал результаты в 1963 году, в год выхода книги Арендт. Совпадение было не случайным: оба исследователя пришли к одному и тому же выводу. Зло — не аномалия. Зло — это то, что происходит, когда обычные люди в обычных институтах перестают спрашивать, что они делают.

«Шестьдесят пять процентов добровольных участников эксперимента Милгрэма дошли до заведомо смертельной силы удара — только потому, что человек в белом халате говорил «продолжайте».»

Третий рейх был именно такой институциональной машиной. Он раздробил преступление на тысячи маленьких операций: один писал указ, второй передавал его в министерство, третий составлял расписание поездов, четвёртый загружал заключённых в вагоны, пятый запускал газ, шестой выгребал тела, седьмой сортировал золотые зубы. Каждый из них мог честно сказать: «Я лично никого не убивал». Все вместе они убили шесть миллионов евреев и ещё пять миллионов человек других категорий. Восемь героев нашего лонгрида — это люди с разных ступеней этой машины: одни проектировали её сверху, как Эйхман, другие управляли её внутренней механикой, как Стангль, третьи запускали процессы в лабораториях, как Менгеле и Хайм. Но всех их объединяет одно: они смогли. И ушли. И большинство из них дожили до глубокой старости — на свободе.

История нацистских преступлений сопротивляется арифметике. Каждая цифра — это упрощение, потому что за ней — конкретный человек: имя, лицо, голос, чашка, которой он пил утром свой эрзац-кофе, прежде чем его повели в баню. Но без цифр невозможно понять масштаб. Поэтому — цифры. Каждая из них установлена путём многолетней работы историков, демографов, архивистов; каждая — нижняя граница того, что мы знаем; каждая — выше, чем может вместить воображение.

Канонической цифрой жертв Холокоста — целенаправленного уничтожения европейских евреев — остаются шесть миллионов человек. Эта оценка впервые была озвучена на Нюрнбергском процессе экспертом обвинения Уилфредом Йохельсоном и с тех пор уточнялась десятками исследователей. Современный консенсус — около 5,9 миллиона, с разбросом нижней оценки 5,3 млн и верхней 6,2 млн. Накануне войны в Европе жило около 9,5 млн евреев; к маю 1945-го — около 3,5 млн. Две трети европейского еврейства были уничтожены. В Польше — 90% (из 3,3 млн — 3 млн); в Литве — 96%; в Латвии — 90%; в Греции — 87%; в Нидерландах — 75% (из 140 тыс. — 105 тыс.). Германия и Австрия, родина и трибуна нацизма, в этом списке оказались ближе к нижнему диапазону — там еврейские общины успели массово эмигрировать в 1930-е, до катастрофы.

Технология убийства эволюционировала. До 1941 года основным методом расправы были массовые расстрелы: отряды эйнзацгрупп шли за наступавшим вермахтом и расстреливали еврейское население посёлков и городков на оккупированных территориях СССР. В Бабьем Яру под Киевом за два дня 29–30 сентября 1941 года было расстреляно 33 771 человек — точная цифра известна из самих немецких отчётов. В Понарах под Вильнюсом за 1941–1944 годы — около 70 000. На Лиепайском пляже в Латвии за один декабрь 1941 года — 2 749 человек. Только эйнзацгруппа A (Прибалтика и северная Россия) за вторую половину 1941 года отчиталась о 229 052 расстрелянных.

Однако массовый расстрел оказался психологически разрушителен для самих исполнителей. Гиммлер, лично посетивший расстрел в Минске в августе 1941 года, был эмоционально потрясён видом крови и приказал найти «более гуманные методы». Результатом стали газовые фургоны Вальтера Рауффа (см. главу 11), а затем — стационарные камеры смерти, построенные в шести лагерях, специально предназначенных для индустриального убийства: Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка, Майданек, Освенцим-Биркенау. Только в этих шести местах за 1941–1944 годы было убито около 3,1 миллиона человек.

Параллельно с Шоа Третий рейх вёл уничтожение цыган — синти и рома, — которое сами цыгане называют «Поражморос» (на романи — «разрезание»). По оценкам Международной комиссии по Холокосту в Бухаресте и работам историка Михаэля Циммерманна, погибло от 220 до 500 тысяч цыган Европы — от 25% до 50% всей довоенной популяции. В одном «цыганском семейном лагере» Освенцима-Биркенау, существовавшем с февраля 1943 года, содержались 23 000 человек; в ночь со 2 на 3 августа 1944 года последние 2 897 цыган-узников — преимущественно дети, старики и больные — были отправлены в газовые камеры. Этот день в современной памяти отмечается как Международный день памяти геноцида цыган.

Самой массовой по абсолютным цифрам, но наименее известной в западной памяти категорией жертв нацистов стали советские военнопленные. С июня 1941-го по конец войны в немецкий плен попали 5,7 миллиона солдат и офицеров РККА. В живых из них к маю 1945-го осталось около 2 миллионов: остальные 3,3–3,7 миллиона человек погибли — от голода, тифа, расстрелов и принудительного труда. В лагере Шталаг-352 под Минском зимой 1941–1942 годов умирало по тысяче человек в день. В лагере Освенцим советских военнопленных первыми тестировали как «материал» для опробования «Циклона-Б» — в сентябре 1941 года в подвале блока 11 газом было убито 600 человек: это была первая массовая газовая казнь в истории Освенцима.

Геноцид нееврейского польского населения — отдельная страница, плохо известная за пределами Польши. От рук нацистов в 1939–1945 годах погибло около 1,8–1,9 миллиона этнических поляков (в дополнение к 3 миллионам польских евреев). Целевыми группами были интеллигенция, духовенство, политические активисты — программа «AB-Aktion» 1940 года в одном лишь Кракове отправила в Заксенхаузен 184 университетских профессора Ягеллонского университета. Программа «Лебенсборн» вывезла из Польши около 200 000 «расово ценных» детей со светлыми волосами и голубыми глазами для онемечивания в немецких семьях; из них после войны удалось вернуть около 25 000.

Программа «Т-4», эвфемистически названная «эвтаназией», уничтожила около 250 000–300 000 психически больных и физически инвалидов — немцев и австрийцев. Это было первое применение газа как метода массового убийства, начавшееся ещё в октябре 1939 года. Операторы шести центров умерщвления (Бранденбург, Графенек, Хадамар, Хартхайм, Зонненштайн, Бернбург) — те самые санитары и врачи, которые позднее переехали на восток и составили костяк персонала лагерей Aktion Reinhard. Франц Стангль (см. главу 9), будущий комендант Треблинки, начал свою карьеру именно в Хартхайме.

Около 5 000–15 000 мужчин-гомосексуалов было заключено в концлагеря по знаменитому параграфу 175 — носили розовый треугольник. Около 60% из них погибли. Параграф 175 в его нацистской редакции 1935 года, кстати, оставался действующим в ФРГ до 1969-го; полная декриминализация однополых отношений в Германии произошла только в 1994-м. Тысячи свидетелей Иеговы, отказывавшихся от военной службы и от приветствия «Хайль Гитлер», были посланы в концлагеря; около 5 000 из них погибли (фиолетовый треугольник).

Экономический ущерб от войны и оккупации Советский Союз оценил в 1947 году в 679 миллиардов рублей в довоенных ценах — приблизительно 128 миллиардов тогдашних долларов. Польша потеряла около 40% довоенного национального богатства. Греция — около 30%. Современный пересчёт общих материальных потерь Второй мировой войны — около 1,7 триллиона долларов в ценах 1945 года, что в современных деньгах (по индексу CPI) эквивалентно примерно 25 триллионам долларов 2024 года. Это шесть Олимпиад в Токио. Это десять годовых ВВП современной Польши. Это столько денег, что человеческий мозг отказывается их представлять.

Но есть ещё одна категория ущерба — невидимая в макроэкономических таблицах. Это культурный ущерб. Третий рейх не просто убивал людей — он целенаправленно уничтожал культурный код тех народов, которые объявил «низшими». Сожжённые синагоги (1 400 в одну только Хрустальную ночь). Разрушенные библиотеки (одна Варшавская публичная библиотека потеряла 700 тысяч томов). Конфискованные коллекции искусства (около 600 000 предметов, см. главу 13). Уничтоженные музыкальные школы, театры на идише, академические кафедры. Целые миры — миры идишской литературы Восточной Европы, миры цыганской устной традиции, миры еврейских хасидских общин Литвы — исчезли в дыму, и реставрировать их так и не удалось.

«Каждая третья жертва Холокоста была убита не газом и не пулей. Она была убита голодом, эпидемиями и тифом — в гетто, лагерях и на маршах смерти. Это были самые медленные смерти в истории XX века.»

Идея судить нацистских лидеров за преступления, которым в международном праве ещё не существовало даже названия, родилась в 1942 году. Премьер-министр Польши в эмиграции Сикорский впервые поставил вопрос на конференции союзников в Сент-Джеймсе. Молотов поддержал. Черчилль в 1944-м был склонен к более простому решению — расстрелять верхушку Третьего рейха без суда: «расстрелять как военных преступников, как только их опознают», — записал он в меморандуме для Идена. Сталин на конференции в Тегеране в шутку (или не в шутку) предложил расстрелять 50 000 офицеров вермахта. Рузвельт улыбнулся в ответ.

Но к 1945-му победила американская позиция, сформулированная министром юстиции Робертом Джексоном: «Если что-то и могут сделать четыре великие державы вместе — это показать, что цивилизованные нации не мстят. Они судят. Мстить — было бы предать тех, кто погиб ради идеи, что закон должен быть выше тирании». Джексон, член Верховного суда США, в апреле 1945 года был назначен главным обвинителем со стороны США. В августе четыре державы — США, СССР, Великобритания и Франция — подписали в Лондоне Хартию Международного военного трибунала. 18 октября в Берлине было официально оглашено обвинительное заключение. 20 ноября начался процесс.

Местом процесса был выбран Нюрнберг — не случайно. Этот город был ритуальной столицей нацизма. Здесь с 1933 года проходили партийные съезды НСДАП — самые большие массовые мероприятия в истории. Здесь в 1935-м были объявлены расовые законы. Здесь стоял Дворец правосудия с прилегающей тюрьмой — одно из немногих крупных зданий, переживших налёты союзной авиации почти невредимым. Юридический жест был очевиден: место, где Гитлер провозглашал власть Рейха, становится местом, где этот Рейх осуждается человечеством.

В обвинительном заключении значились 24 человека. К началу процесса до скамьи добрались 21. Роберт Лей, лидер «Германского трудового фронта», повесился в тюремной камере на полотенце 25 октября 1945-го — за месяц до начала суда. Густав Крупп, патриарх стального концерна, был признан недееспособным из-за инсульта и слабоумия (умер в 1950-м, так и не приходя в себя). Мартин Борман, секретарь Гитлера, заочно судим — его останки нашли только в 1972 году в развалинах Берлина.

Главным подсудимым стал Герман Геринг — рейхсмаршал, второй человек Рейха после Гитлера, главнокомандующий люфтваффе, основатель гестапо, организатор «арианизации» еврейского имущества. На момент процесса ему было 53 года. Морфинист с двадцатых, страдал ожирением, к началу процесса вес упал со 130 до 90 килограммов из-за принудительного отвыкания от наркотика в плену. На допросах вёл себя надменно, шутил, провоцировал. Психиатр трибунала Густав Гилберт измерил его IQ — 138, второй по высоте показатель среди подсудимых (после Шахта). Когда после суда его приговорили к виселице, он попросил замены на расстрел — как военная честь. Получив отказ, в ночь с 15 на 16 октября 1946 года, за два часа до казни, раскусил ампулу цианистого калия — её ему пронёс один из американских охранников, поверивший в гипотезу заговора (так и осталось не до конца выясненным, как именно). Геринг умер на полу камеры в 22:40.

Рудольф Гесс — заместитель фюрера по партийным делам, ещё в 1941-м прилетевший один на «Мессершмитте» в Шотландию с самовольной миссией мира. С тех пор почти пять лет провёл в британской тюрьме. На процессе симулировал амнезию, отказывался узнавать собственный почерк. Приговор — пожизненное. Содержался в Шпандау, одной из самых дорогих тюрем мира (с 1947 года там сидели семь человек, постепенно их количество сокращалось — Гесс остался один с 1966-го). 17 августа 1987 года, в 93 года, повесился на оконном кабеле в садовом домике тюрьмы — это была единственная смерть подсудимого Нюрнберга в Шпандау. После его смерти тюрьму немедленно снесли, чтобы не допустить превращения в место паломничества неонацистов.

Иоахим фон Риббентроп — министр иностранных дел Рейха, подписавший пакт с Молотовым. На процессе выглядел разбитым, плохо помнил даты, путал имена. Виселица. Вильгельм Кейтель — начальник штаба ОКВ, подписавший «Приказ о комиссарах» (об уничтожении политработников Красной армии без суда). Виселица. Эрнст Кальтенбруннер — начальник РСХА после убийства Гейдриха, прямой начальник Эйхмана. Виселица. Альфред Розенберг — главный идеолог расизма, рейхсминистр оккупированных восточных территорий. Виселица. Ганс Франк — генерал-губернатор Польши, превративший Краков в столицу нацистской расправы. Сделал последнее слово: «Тысячу лет понадобится Германии, чтобы смыть этот позор». Виселица.

«Зло, которое мы стремимся осудить и наказать, было настолько расчётливым, настолько злонамеренным и настолько разрушительным, что цивилизация не может позволить себе игнорировать его, ибо не сможет выжить, если оно повторится.»

После 218 заседаний, 240 свидетелей, 300 000 письменных показаний и 100 000 вещественных доказательств 1 октября 1946 года трибунал огласил решение. Двенадцать смертных приговоров: Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Фрик, Штрайхер, Заукель, Йодль, Зейсс-Инкварт, Борман (заочно). Семь тюремных сроков: Гесс — пожизненное; Функ — пожизненное; Редер — пожизненное; фон Ширах — 20 лет; Шпеер — 20 лет; фон Нейрат — 15 лет; Дёниц — 10 лет. Три оправдания: Шахт (бывший рейхсминистр финансов), фон Папен (вице-канцлер 1933 года), Фриче (заместитель Геббельса по пропаганде). Эти оправдания вызвали бурю на Западе — особенно Шахта, организатора финансирования Рейха. Но союзники приняли принцип: индивидуальная вина должна быть доказана.

Казнь состоялась в ночь с 15 на 16 октября 1946 года в спортивном зале нюрнбергской тюрьмы. Палачом был сержант американской армии Джон Вудс — техасский служивый, повесивший за свою карьеру 347 человек. Виселицы были устроены ad hoc, рассчитаны не очень точно: некоторые подсудимые умирали не от сломанной шеи, а от удушения; верёвка раскачивалась, тело билось о боковую стенку люка. Корреспондент агентства Reuters Кингсбюри Смит, один из восьми журналистов, допущенных к казни, описал: «Йодль умирал восемнадцать минут». Тела были кремированы в крематории дахауского концлагеря — символический выбор; пепел рассыпан в реку Изар, чтобы ни одна могила не стала местом паломничества неонацистов.

Главный процесс был лишь началом. В 1946–1949 годах в той же Нюрнбергской комнате суда состоялось ещё двенадцать процессов, организованных уже только американской военной администрацией: «Процесс врачей» (Doctors’ Trial, 23 обвиняемых-медиков, 7 смертных), «Процесс судей» (Judges’ Trial, обвинение в перверсии правосудия), «Процесс Пол» (управление концлагерями), «Процесс RuSHA» (расовое и поселенческое управление СС), «Процесс эйнзацгрупп» (24 командира расстрельных команд, 14 смертных). Параллельные процессы шли в советской зоне, в Чехословакии, Польше (где судили коменданта Освенцима Рудольфа Хёсса — повешен на территории самого Освенцима в апреле 1947-го), Югославии, Норвегии, Дании, Нидерландах, Бельгии, Франции. К 1949 году было осуждено около 5 025 человек в одной только западной оккупационной зоне.

Но Нюрнберг изменил мировое право куда сильнее, чем количество отдельных приговоров. В обвинительном заключении впервые были сформулированы три категории, которых до 1945 года в международном праве не существовало: преступления против мира (планирование и развязывание агрессивной войны), военные преступления (нарушения законов и обычаев войны), преступления против человечности (убийство, истребление, депортация и преследование гражданского населения по политическим, расовым или религиозным мотивам). И — четвёртый, самый спорный — заговор для совершения вышеуказанного. Эти четыре категории, обобщённые в семь «Нюрнбергских принципов» (Принципы № I–VII Международного права, 1950), стали фундаментом всех последующих международных трибуналов: Югославского (1993), Руандийского (1994), Сьерра-Леоне (2002), Камбоджи (2006). И, главное, легли в основу Римского статута 1998 года, учредившего Международный уголовный суд (МУС) в Гааге — постоянно действующий орган международного правосудия.

«Каждый, кто совершает действие, признанное преступлением по международному праву, несёт ответственность и подлежит наказанию. — Принцип I, Нюрнбергские принципы 1950 года.»

Английское слово «ratline» — морской термин: верёвочные оттяжки на мачте, по которым моряк забирается наверх. В 1947 году агенты американской военной контрразведки Counter Intelligence Corps (CIC) стали использовать это слово в отчётах как кодовое название эвакуационных маршрутов для нацистов и фашистов. К 1950-м оно вошло в широкий обиход историков, журналистов и беглецов сразу. «Я добрался крысиной тропой», — рассказывал у себя в Bariloche своим аргентинским внукам Эрих Прибке. Слово стало точным: их и впрямь вели по ниткам, перевязям, переходам, через которые они тихо и быстро уползали с тонущего корабля Рейха.

Главных маршрутов было два. Северный — через Швецию, Норвегию или Швейцарию, обычно к латинским паспортам и оттуда самолётом или пароходом в Латинскую Америку. Южный — через Альпы в Италию, через Рим в порт Генуя, оттуда — через Атлантику в Аргентину, Парагвай, Чили или Уругвай. Первый был сложнее (Швейцария вела учётность, Швеция выдавала разыскиваемых), второй — массивно проще. Италия с её разрушенной государственностью, переполненными лагерями перемещённых лиц, коррумпированной полицией и активной церковной сетью оказалась идеальным транзитом.

Центральной фигурой южной тропы стал Алоиз Худаль — австрийский католический епископ, ректор папской семинарии Санта-Мария-делль-Анима в Риме. Худаль был ультраконсерватором и убеждённым антикоммунистом; ещё в 1937 году он издал книгу «Основы национал-социализма» — попытку синтезировать католическое богословие и нацистскую идеологию, за что был тихо отстранён от продвижения по церковной иерархии, но не лишён должности. После 1945-го Худаль превратил Санта-Мария-делль-Анима в перевалочный пункт для нацистов на пути в порт Генуя.

Схема была отработана. Беглец, обычно при поддержке немецкого или австрийского священника на родине, добирался до Италии. В Больцано или в Мерано (Южный Тироль, где немецкоязычное население было лояльно к беженцам) ему давали ночлег и направление в Рим. В Риме епископ выдавал письмо с просьбой к Международному комитету Красного Креста выдать проездной документ Красного Креста — упрощённый эквивалент паспорта, который выдавали перемещённым лицам без документов. В этом письме фигурировало новое имя и легенда (часто католик, страдающий от коммунистических преследований). Красный Крест в большинстве случаев не проверял — у организации не было ресурсов проверить миллионы беженцев. С документом Худаля и проездным удостоверением Красного Креста беглец шёл в аргентинское консульство в Риме, получал визу за деньги (по разным данным, от 200 до 1000 долларов) и плыл в Буэнос-Айрес — порт Генуя был основным.

Через Худаля прошли — это документально установлено по его собственным послевоенным мемуарам, изданным посмертно в 1976 году: Франц Штангль (комендант Треблинки), Густав Вагнер (заместитель коменданта Собибора), Эдуард Рошман («мясник из Риги»), Эрих Прибке (Ардеатинская резня), Вальтер Рауфф (газовые фургоны), Йозеф Менгеле и Адольф Эйхман — двое последних, правда, прошли быстрее и без личных встреч с епископом, через его помощников. Худаль писал в мемуарах: «После 1945 года я считал своим долгом помочь тем, кто не нашёл правды, кто пострадал от победителей. Это были люди, обманутые идеологией, но не злодеи».

Параллельно с Худалем в Риме работал хорватский францисканец Крунослав Драганович — секретарь Папского хорватского колледжа Сан-Джироламо. Драганович в годы войны был активным сторонником усташского режима Анте Павелича в Хорватии — государства, ответственного за геноцид 330–400 тысяч сербов, евреев и цыган в лагере Ясеновац. После разгрома усташей в 1945-м Драганович эвакуировал в Италию десятки тысяч хорватских коллаборационистов. Сам Анте Павелич, на котором кровь Ясеноваца, прошёл этой тропой и оказался в Аргентине, где жил под именем Pablo Aranjos до 1957 года; умер в Мадриде в 1959-м.

Через Драгановича прошёл и сам Клаус Барби — но об этом стоит сказать отдельно (см. главу 8): американская CIC в Австрии летом 1947 года завербовала Барби как агента-антикоммуниста, четыре года прятала его от французских властей в Германии, а в 1951-м, когда стало невозможно скрывать, организовала его побег именно через Драгановича в Боливию. То есть американская военная разведка пользовалась той же сетью, что и Худаль, — параллельно с тем, как Госдеп США публично подписывал ноты о денацификации.

Главным пунктом назначения для беглецов стала Аргентина. С июня 1946-го по сентябрь 1955 года страной правил Хуан Доминго Перон — генерал, бывший военный атташе в Италии Муссолини, испытавший в 1930-е глубокое впечатление от итальянского фашизма. Перон официально проводил «политику открытых дверей» для европейских иммигрантов после 1945-го — формально для специалистов и квалифицированных рабочих, фактически — для всех, кто мог заплатить и привести с собой профессию. Его жена Эва Перон — Эвита — лично занималась европейской миграцией; в 1947-м совершила «гастрольный» тур по Европе, встречалась с Франко, Папой Пием XII, посещала лагеря перемещённых лиц.

Сколько именно нацистов перебралось в Аргентину — спорят историки. Низшая оценка — около 1 500 человек. Высшая (исследование журналиста Уки Гоньи «Real Odessa», 2002 год, основанное на аргентинских архивах) — 5 000–9 000 человек. Среди них — Адольф Эйхман, Йозеф Менгеле, Эрих Прибке, Эдуард Рошман, Йозеф Швамбергер (тоже комендант лагеря, осуждён в Германии 1992-м), Дитер Менге (СС-офицер), Ганс Хаммер (СС-офицер), Анте Павелич, Дину Цурайки (комендант Ясеноваца), Курт Вирф (СС-Хауптштурмфюрер) и многие другие. Беженцы получали земли в Патагонии, открывали небольшие бизнесы — пекарни в Bariloche, гаражи в Кордове, фермы в Мисьонесе. Жили десятилетиями, заводили детей, многие принимали аргентинское гражданство. Перон в 1995 году (уже после смерти, через политических наследников) официально извинился перед еврейской общиной Аргентины за политику укрывательства.

В 1972 году британский писатель Фредерик Форсайт опубликовал политический триллер «Досье ОДЕССА» — историю о тайной сети ветеранов СС, помогающих нацистам бежать и финансово поддерживающих неонацизм. Книга стала бестселлером, фильм Рональда Нима 1974 года — кассовым хитом. С тех пор аббревиатура ODESSA (Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen — «Организация бывших членов СС») вошла в массовую культуру как метафора нацистского подполья.

Однако реальное существование ОДЕССА как единой структурированной организации историки в массе своей не подтверждают. Симон Визенталь — главный авторитет по охоте на нацистов — в книгах 1960-х писал об ОДЕССА как о действующей сети, но позднее, к 1990-м, признавал, что это была скорее «концепция», объединение разрозненных групп взаимопомощи — Bruderschaft, Spinne, HIAG, — но не единая иерархическая структура. То, что действительно работало, — это католические каналы (Худаль, Драганович), CIC-«антикоммунистические» каналы (Барби), личные связи между бывшими сослуживцами СС, помощь немецких диаспор в Аргентине, Парагвае и Чили. ODESSA как «нацистский СПЕКТР» — это литературное преувеличение, удобное для триллеров и кинематографа, но не точная историческая категория.

Когда 11 мая 1960 года, в 20:05 по местному времени, на улице Гарибальди в пригороде Буэнос-Айреса Сан-Фернандо к выходящему из автобуса 415 человеку среднего роста, в очках, в потёртом сером костюме подошли трое и взяли его под локти, — никто из соседей ничего необычного не заметил. Темнело. Дождь. Человек не сопротивлялся. Его посадили в машину, отвезли в конспиративный дом. Через девять дней он, на спецрейсе авиакомпании El Al, привезшей в Буэнос-Айрес правительственную делегацию Израиля на празднование 150-летия аргентинской независимости, под именем «Зеев Сертл, бортпроводник» вылетел в Тель-Авив. На третьи сутки полёта, во время дозаправки в Дакаре, в первый раз за пятнадцать лет, он услышал собственное имя: «Господин Эйхман, мы прибываем в Иерусалим».

Чтобы понять, кого захватил Моссад, нужно вернуться на тридцать лет назад. Адольф Эйхман родился 19 марта 1906 года в немецком Золингене, в Германии Кайзера. Когда мальчику было семь лет, семья переехала в австрийский Линц — тот самый Линц, где десять лет спустя в гимназию пойдёт восемнадцатилетний Адольф Гитлер. Эти два Адольфа никогда не пересекались в школе, но город формировал одну и ту же — провинциально-немецкую, антисемитскую, реваншистскую — среду.

Эйхман-юноша был неудачником. Бросил гимназию, не окончив. Бросил техникум, не доучившись. Несколько раз менял работы — продавец у Vacuum Oil Company, представитель электротехнической фирмы. К 25 годам, к 1932 году, он жил в Линце на содержании родителей, без перспектив. И тогда — типично для миллионов мужчин его поколения и социального слоя — он вступил в нацистскую партию (NSDAP) и в СС. Это давало социальный статус, форму, ощущение принадлежности. Через год Гитлер пришёл к власти. Через два — Эйхман уже работал в Берлине, в Главном управлении безопасности СС, в отделе «Юдена» — «по еврейским вопросам».

Сначала задача была вытеснительная, а не уничтожительная. С 1933 по 1938 год нацисты пытались добиться еврейской эмиграции из Германии. Эйхман специализировался именно на этом — он лично организовал «Венский центр эмиграции евреев» после аншлюса Австрии в 1938-м, через который за 18 месяцев было выдавлено из страны 117 000 австрийских евреев. Система была отработанной: семья сдавала всё имущество (фабрику, квартиру, мебель, банковский счёт) в обмен на выездные документы. Через коридор кабинетов проходили все справки за два часа — на выходе семья получала паспорт с пометкой J (Jude) и обязательством никогда не возвращаться. Эйхмана хвалили — он был «эффективным администратором». В 1939-м его перевели в Берлин на повышение.

С началом войны мирная эмиграция стала невозможной. В сентябре 1939-го немецкая армия захватила Польшу — три миллиона польских евреев оказались в ловушке. Сначала их сгоняли в гетто; к лету 1941-го, после нападения на СССР, фронт сдвинулся на восток — ещё миллион евреев в Прибалтике, Беларуси, на Украине. Эйнзацгруппы, шедшие за вермахтом, начали массовые расстрелы. Но даже это не справлялось с задачей. И тогда, 31 июля 1941 года, Геринг подписал приказ Гейдриху подготовить «окончательное решение еврейского вопроса в Европе». Гейдрих, начальник РСХА (Главного управления безопасности Рейха), назначил оператором этого решения отдел IV-B-4. Начальником отдела стал Адольф Эйхман.

Двадцатого января 1942 года в богатой берлинской вилле на берегу озера Гросер Ваннзее, в пригороде Берлина, состоялось совещание. На нём собрались пятнадцать высокопоставленных чиновников Рейха — представители СС, МИД, министерства юстиции, имперской канцелярии, гауляйтеров оккупированных территорий. Председательствовал Гейдрих. Протокол вёл Эйхман. Совещание длилось девяносто минут. Обсуждался один пункт повестки: как технически осуществить «окончательное решение» — то есть депортацию и уничтожение одиннадцати миллионов евреев Европы (включая евреев нейтральных и пока не оккупированных стран — Великобритании, Швейцарии, Швеции).

Протокол Эйхмана сохранился — это один из самых ужасных документов XX века. На двенадцати страницах сухим административным языком обсуждалось, как «эвакуировать на восток» 11 миллионов человек, как «обработать на месте» нетрудоспособных (то есть детей, стариков и больных — газом), как использовать трудоспособных «по принципу естественного отбора» (то есть до смерти от истощения), как поступить с «мишлинге» — людьми смешанного происхождения (большинство выступило за стерилизацию). На совещании не обсуждали, нужно ли это делать. Это уже было решено. Обсуждали — как.

С этого дня Эйхман и его отдел IV-B-4 стали логистическим штабом Холокоста. Это работа без выстрелов и крови. Эйхман не убил лично ни одного человека и в Иерусалиме на суде это особо подчёркивал. Он занимался расписаниями. Сколько вагонов нужно из Парижа, чтобы вывезти 4 000 евреев. Какая пропускная способность станции Освенцим. Какие приоритеты в загрузке — сначала из Голландии или сначала из Греции. Как договариваться с румынским правительством Антонеску. Как принуждать венгерское правительство Хорти после марта 1944-го. В мае-июле 1944 года, за три месяца, под прямым руководством Эйхмана из Венгрии в Освенцим было депортировано 437 402 человека. 425 000 из них были убиты газом в течение следующих недель — это была одна из самых стремительных и кровавых операций Холокоста. Венгрия стала последним и, по интенсивности, самым жестоким актом «окончательного решения».

К весне 1945-го машина пошла на разрыв. Гиммлер, понимая близкий конец, в марте начал тайные переговоры со шведским графом Бернадотом — пытался обменять выживших узников концлагерей на гарантии сепаратного мира с западными союзниками. Эйхман в феврале 1945-го получил от Гиммлера приказ: «остановить уничтожение». Он отказался выполнять приказ. На совещании со своим заместителем Гюнтером он сказал фразу, которую Гюнтер позже передал на суде: «Я готов прыгнуть в свою могилу с радостью, зная, что вместе со мной туда уйдут пять миллионов врагов Рейха». Эта цифра — пять миллионов — была лживой только в одну сторону: реальное число жертв превысило шесть миллионов.

Эйхмана арестовали американцы 23 мая 1945 года в баварской деревне — но он назвался «лейтенантом Отто Хеннингером», и в общей массе военнопленных его никто не идентифицировал. В лагере Оберванг под Зальцбургом он отсидел около десяти месяцев и в январе 1946 года совершенно тривиально сбежал — через дыру в проволоке. С новыми документами под именем «Отто Хеннингер» работал лесорубом в горах под Целле, в северной Германии, четыре года — до 1950-го. Жена Вероника и три сына жили там же, открыто. Никто не приходил.

В 1950 году, через епископа Худаля в Риме, Эйхман получил итальянские документы беженца на имя Рикардо Клемента и проездную книжку Красного Креста. Из Генуи на пароходе «Джованна-С» отплыл в Буэнос-Айрес. В Аргентине устроился механиком на фабрику Mercedes-Benz в Гонсалес-Катан, пригороде Буэнос-Айреса. Через два года к нему присоединились жена и сыновья. Жил тихо. Не вёл политических разговоров. По вечерам перечитывал «Майн Кампф» в немецком оригинале. Старший сын Хорст, перебравшийся в Аргентину тинейджером, в школе подрабатывал в кружке немецкого юношества и однажды на вечеринке у одноклассников проболтался, что его отец был «важный человек у Гитлера».

Соученика Хорста Эйхмана звали Сильвия Германн. Её отец — Лотар Германн — был немецким евреем, эмигрировавшим в Аргентину ещё в 1938-м. Во время Хрустальной ночи Лотара избили эсэсовцы, и он потерял зрение. К 1955-му он жил в небольшом городке Кориентес, преподавал в школе слабовидящих. Когда Сильвия рассказала отцу, что её одноклассник Ник Эйхман как-то проговорился: «Я бы должен был добраться до самых верхов», — Лотар Германн насторожился. Через знакомых выяснил адрес семьи. Написал письмо в Министерство иностранных дел Израиля в Иерусалиме: «Я думаю, что человек, скрывающийся под именем Клемента в Буэнос-Айресе, — это Адольф Эйхман».

Письмо Германна прибыло в Иерусалим в сентябре 1957-го. Поначалу к нему отнеслись скептически — Моссад уже получал сотни ложных сигналов о «найденных нацистах». Но в 1959-м, после ещё нескольких подтверждений (немецкий журналист Тувия Фридман независимо доложил то же), руководитель Моссада Иссер Харель принял решение об операции «Гарибальди». Команда из восьми оперативников — Питер Малкин, Цви Аарони, Эфраим Эльрум и другие — вылетела в Буэнос-Айрес под видом коммерсантов в марте–апреле 1960-го. Они засекли «Клемента», установили распорядок дня (каждый вечер он выходил из автобуса 415 на углу улиц Гарибальди и Маркония, шёл пешком 200 метров до своего дома). Девятого мая Малкин подошёл к нему: «Ein Moment, bitte» — «Минутку, пожалуйста». Эйхман остановился. Через три секунды трое уже сидели в машине.

Эйхмана вывезли в Израиль на «Боинге-707» компании El Al, под видом «больного бортпроводника», находящегося в коме (его накачали успокоительными). Спустя сутки после прибытия премьер-министр Давид Бен-Гурион объявил в Кнессете: «Адольф Эйхман — один из главных архитекторов окончательного решения — уже в Израиле и будет предан суду». Аргентина устроила формальный международный скандал по поводу нарушения суверенитета. Совет Безопасности ООН принял резолюцию, осуждающую похищение. Но Эйхман остался в Израиле. Аргентина в итоге удовлетворилась нотой «сожаления» с израильской стороны.

Процесс начался 11 апреля 1961 года в Иерусалимском окружном суде. Председательствовал судья Моше Ландау. Прокурор — Гидеон Хаузнер, выживший. 110 свидетелей — выжившие узники Освенцима, Треблинки, Берген-Бельзена, варшавского гетто, гетто Лодзи — давали показания девятнадцать дней. Многие из них видели Эйхмана впервые в жизни (он не работал «на земле», он работал с бумагами в Берлине). Но это был первый в истории процесс, в котором сам факт Холокоста — массового убийства евреев Европы — обсуждался публично, методично, перед мировой прессой. Транскрипты процесса, переведённые на десятки языков, стали одним из главных источников коллективной памяти о Шоа.

Эйхман в стеклянной кабине защищался монотонно. Не отрицал ничего фактически — да, он составлял расписания, да, он подписывал документы, да, он встречался с Гиммлером и Гитлером. Но: «я никогда не убил человека лично», «я выполнял приказы», «я был маленьким винтиком в большой машине». Защитник — немецкий адвокат Роберт Серватиус — пытался построить защиту на argument «обязанность выполнить приказ», на принципе «закон есть закон». Суд эту линию отверг. 15 декабря 1961 года Эйхман был признан виновным по 15 пунктам обвинения, в том числе по пункту преступлений против человечности и против еврейского народа. Приговор — смертная казнь через повешение.

Апелляция в Верховном суде была отклонена 29 мая 1962 года. 31 мая в 23:58, в тюрьме Рамла, Эйхмана повесили. Палачом был Шалом Нагар — единственный «доброволец» среди тюремного персонала. Тело было сожжено. Пепел развеян над Средиземным морем за пределами территориальных вод Израиля — чтобы не осталось ни одной могилы в Земле обетованной. Это была единственная казнь по приговору гражданского суда в истории Государства Израиль. До и после Эйхмана в Израиле смертная казнь не приводилась в исполнение никогда.

«Самое страшное в Эйхмане — не то, что он был исчадием ада. Самое страшное, что он был обычным. Не глупее, не умнее своих современников. Не садист, не псих. Аккуратный бюрократ, который ни разу не задался вопросом, что он делает. Он не думал. Зло не имеет глубины, ему не нужны глубокие натуры. В этом — банальность зла.»

Книга Ханны Арендт, вышедшая через два года после казни, стала одним из самых обсуждаемых философских текстов XX века. Концепция «банальности зла» — что преступления массового масштаба совершают не демоны, а среднестатистические люди, переставшие задумываться, — переписала послевоенную этику. Она же вызвала бурю в еврейской общине: Арендт обвиняли в «обелении Эйхмана» (хотя она ровно ничего не обеляла), в нечувствительности к страданиям выживших, в чрезмерной критике лидеров еврейских общин в гетто, помогавших нацистам составлять списки. Полемика длилась десятилетия. Но сам термин «банальность зла» вошёл в язык — и до сих пор служит точным диагнозом не только Эйхмана, но и любого государственного аппарата, способного на массовое преступление.

«За девять дней между захватом и вылетом из Аргентины Эйхман подписал документ согласия на суд в Израиле. Согласие, видимо, было получено под угрозой того, что иначе его «утопят в Атлантике». Подпись была. Этот же документ потом был использован в суде как свидетельство того, что он сам подтвердил свою личность.»

Если Эйхман — это банальный административный палач, то Йозеф Менгеле — это его противоположность: эрудированный, многоязычный, харизматичный врач-исследователь с двумя докторскими, любитель Шиллера и Шопенгауэра, в свободные часы — оперный завсегдатай. Его убивали с улыбкой и шутками. Девушки-узницы за обильную раздачу шоколадок и игрушек его малолетним «пациентам»-близнецам прозвали его «дядей Менгеле». Только потом, в марте 1945-го, когда советская армия подходила к Освенциму и Менгеле спешно жёг архивы своей лаборатории, выжившие узники начали понимать: чего ради весь этот шоколад и весь этот лоск.

Менгеле родился 16 марта 1911 года в Гюнцбурге, маленьком баварском городке между Аугсбургом и Ульмом. Семья владела фабрикой сельскохозяйственных машин Karl Mengele & Söhne, и Йозеф был старшим из трёх сыновей. Семья состоятельная, католическая, политически правая. Учился блестяще: окончил гимназию с отличием, поступил в Мюнхенский университет в 1930 году, где параллельно учился на двух факультетах — философском (антропология) и медицинском.

В 1935 году защитил первую докторскую — по физической антропологии. Тема: «Расовая морфологическая структура нижней челюсти у представителей четырёх расовых групп». Это был ходовой тогда жанр расовой биологии. Научный руководитель — Теодор Молли, директор Мюнхенского антропологического института. В 1938 году — вторая докторская, уже медицинская: «Генеалогические исследования случаев заячьей губы и нёба в связи с другими аномалиями». Менгеле был не маргинальным аспирантом, а одним из самых перспективных молодых учёных Третьего рейха.

Параллельно с учёбой шла политическая карьера. В 1934-м вступил в Sturmabteilung (СА), штурмовиков. В 1938-м — в СС. В 1939-м — в Ваффен-СС. На Восточном фронте в 1941–1942 годах служил в подразделении «Викинг» в Украине; был ранен и в начале 1943-го комиссован. В мае 1943 года, в возрасте 32 лет, лично, по собственной просьбе, был переведён в Освенцим-Биркенау — потому что там находилась самая большая в мире коллекция «человеческого материала» для научных экспериментов.

Главная работа Менгеле в Освенциме была публичной — он проводил селекции. Каждый прибывающий поезд — а в пиковый период лета 1944-го прибывало по 5–7 эшелонов в день, по 2 000–4 000 человек в каждом — встречал на платформе врач СС. Большинство товарищей Менгеле относились к селекциям как к рутинной, неприятной обязанности, делали её пьяными, спешили в офицерский клуб. Менгеле выходил трезвым, в идеально отглаженной форме, в перчатках, с тростью. Стоял на платформе и движением трости направлял людей налево или направо. Налево — в газовые камеры (старики, дети до 14 лет без специального отбора, беременные женщины, больные, инвалиды). Направо — в трудовой лагерь. По разным подсчётам, во время своих смен (а смены чередовались между врачами СС), он лично отбирал на смерть от 400 000 до 1 000 000 человек.

Но платформа была лишь публичной частью. Главное Менгеле делал в блоке 10 — медицинском бараке Освенцима. Здесь он содержал «коллекцию» — около 1 500 пар близнецов, около 700 цыган, десятки лилипутов, людей с гетерохромией (разный цвет глаз), беременных женщин и просто детей с какими-то аномалиями. Это был его исследовательский материал.

Эксперименты Менгеле были разделены на несколько направлений. На близнецах он искал «расовые маркеры» генетического сходства — измерял каждый сантиметр тела, фотографировал, брал кровь, вводил красители для смены цвета глаз (большинство «подопытных» от инъекций ослепли). Некоторых близнецов он лично убивал инъекцией хлороформа в сердце — чтобы сравнить парные органы при вскрытии. По разным оценкам, из 1 500 пар, прошедших через его лабораторию, выжило около 100 пар. На лилипутах — изучал генетику карликовости. Семью Ovitz, цирковых артистов-карликов из Румынии, привёз в свою лабораторию, обращался с ними подчёркнуто галантно, давал лучшую еду, фотографировал. Семья Овиц выжила вся. Но это было исключение. Большинство «карлической коллекции» Менгеле было убито.

Один из выживших близнецов, Ева Мозес Кор, в 2014 году в интервью BBC рассказывала: «Я хорошо помню Менгеле. Он мне приносил конфеты. Он гладил меня по голове. Я думала, он добрый врач, потому что только он смотрел мне в глаза. Все остальные смотрели сквозь нас, как через стекло. А он смотрел. И улыбался. И только потом я поняла, что он смотрел на меня как энтомолог смотрит на бабочку под микроскопом. С интересом. И собирался её убить».

Семнадцатого января 1945 года, услышав канонаду наступающих советских войск под Варшавой, Менгеле спешно собрал свой архив (большую часть успел сжечь) и эвакуировался в концлагерь Гросс-Розен в Силезии, потом — в Чехословакию. В апреле 1945-го растворился среди обычных солдат вермахта. Был задержан американцами в составе вермахт-формирования в Баварии — но он назвался обычным санитаром, документы у него были чистые, и в общей массе военнопленных его никто не идентифицировал. К июню 1945-го его уже отпустили из лагеря для интернированных. До конца 1948 года Менгеле жил под именем Фриц Холлманн в Розенхайме, в Баварии, работал на ферме у крестьян Фишер. Семья знала его настоящее имя; ферма принадлежала старым партийным товарищам.

Жена Ирэн с маленьким сыном Рольфом всё это время жила открыто в Гюнцбурге. Папа Менгеле, фабрикант, продолжал руководить семейным бизнесом и в течение нескольких десятилетий финансировал бегство и существование сына — через подставных лиц переводил деньги в Латинскую Америку. Это был типичный пример: семья, состоятельная и социально интегрированная, прикрывала разыскиваемого преступника. Никто из Гюнцбурга не сдал. Все знали — и молчали.

В 1949 году через епископа Худаля в Риме Менгеле получил итальянские документы на имя Helmut Gregor и в июне на пароходе «Норд Кинг» отплыл из Генуи в Буэнос-Айрес. В Аргентине устроился механиком (под Gregor), потом перебрался в производство сельскохозяйственных машин (как-никак фамильное дело). К 1956-му жил в роскошной квартире в районе Висента-Лопеса в Буэнос-Айресе, к нему прилетели на воссоединение жена Ирэн (которая, впрочем, скоро с ним разошлась) и его собственный младший брат Карл, погибший вскоре в авиакатастрофе. Менгеле женился на вдове брата — Марте — и переехал с ней в Парагвай в 1959-м, когда Аргентина после свержения Перона начала задавать вопросы.

С 1960 года, после поимки Эйхмана, Менгеле жил в постоянном страхе. Моссад знал — и охотился. В 1962-м команда Иссера Хареля установила его местонахождение в Парагвае, под Сан-Бернардино, но операция была отложена. По воспоминаниям Хареля, причина — «принципиальное решение Бен-Гуриона: после успеха с Эйхманом мы не можем рисковать ещё одной международной нотой, если что-то пойдёт не так». Эта пауза стоила охоте всё. В 1960-м, в момент решительной близости, Менгеле перебрался дальше — в Бразилию, под защиту семьи Стаммер, австрийских иммигрантов в Сан-Паулу. Жил тихо, занимался переводами, играл в шахматы по почте.

Седьмого февраля 1979 года, во второй половине дня, на пляже курортной деревни Бертиога, в часе езды от Сан-Паулу, Менгеле — теперь под именем Wolfgang Gerhard, по документам австрийского эмигранта, реально жившего в Бразилии и продавшего ему свою личность — пошёл купаться. У него был лёгкий гипертонический приступ; врачи позже скажут — микроинсульт. В воде он потерял ориентацию, начал тонуть. Соседи по пляжу — семья Босерт, друзья, при которых он жил, — пытались его спасти, но было поздно. Тело лежало на пляже. Похоронили под именем Wolfgang Gerhard на кладбище Эмбу, в пригороде Сан-Паулу.

Шесть лет об этом никто, кроме семьи, не знал. Менгеле официально оставался «в розыске». Симон Визенталь и центр в Лос-Анджелесе обещали миллион долларов за информацию. В 1985 году, в результате обысков ФРГ у пожилой матери Менгеле и архивов семьи Стаммер, бразильская полиция вышла на могилу «Wolfgang Gerhard». Эксгумация. ДНК-экспертиза (сравнение с кровью сына Рольфа, который к тому моменту жил в Германии и подтвердил, что его отец действительно умер в 1979 году) была проведена в 1992 году. Результат — 99,9% совпадение. Менгеле умер за тринадцать лет до того, как мир об этом узнал.

Сын Рольф Менгеле — единственный, кто решился встретиться с отцом ещё при жизни. В 1977 году, в 32-летнем возрасте, юрист из Фрайбурга прилетел в Сан-Паулу под чужим именем, провёл с отцом две недели. По собственному рассказу (книга «Mein Vater Rudolf Höss», 1985, и интервью «Bunte» 1986), сын пытался добиться от отца раскаяния. Не добился. «Он говорил, что никого лично не убил, что просто исполнял долг, что близнецы помогли немецкой медицине, что детская смертность в Освенциме была неизбежной. Это был не отец, которого я когда-то представлял. Это был совершенно чужой, очень умный, очень спокойный, не сожалеющий человек». Рольф вернулся в Германию, через девять лет, после идентификации тела, окончательно осудил отца в публичных интервью. До конца жизни (Рольф умер в 2022 году) был активистом в работе с потомками жертв Холокоста.

История Клауса Барби — самая позорная в этом лонгриде. Не потому, что он был самым жестоким (хотя по части личного садизма Барби действительно ставит мрачные рекорды). А потому, что в этой истории Соединённые Штаты Америки — главный обвинитель Нюрнбергского процесса, главный покровитель послевоенного международного права, главная демократия Запада — выступают в роли работодателя нациста. После 1945 года Барби четыре года работал агентом военной контрразведки США в Германии. Потом ЦРУ помогло ему бежать в Боливию. И сорок лет Вашингтон молчал.

Клаус Альтманн Барби (всё ещё звали его тогда Клаус Барби) приехал в Лион в ноябре 1942 года, в возрасте 29 лет. Гитлер только что оккупировал южную, «свободную» зону Франции — после высадки союзников в Северной Африке режим Виши перестал быть полезен. Лион — третий по величине город Франции, столица Сопротивления, центр коммунистической и социалистической партизанщины, узел железных дорог в Альпийском регионе. Сюда нацисты послали свои лучшие кадры. Барби — обершарфюрер СС, выпускник школы РСХА в Берлине — возглавил Section IV, политический отдел лионской ЗИПО (полиции безопасности).

Его офис расположился в шикарном отеле «Терминус» на площади Карно. В подвалах отеля были оборудованы камеры пыток. За двадцать месяцев, с ноября 1942-го по август 1944-го, через подвалы Терминуса прошли по разным оценкам от 14 000 до 20 000 арестованных. Около 7 500 человек были депортированы из Лиона в Освенцим, Бухенвальд, Майданек. Большая часть из них погибла. Кроме того, около 4 000 человек были убиты на месте — расстреляны в фортах вокруг Лиона, либо запытаны до смерти на допросах.

Самым известным эпизодом стал арест Жана Мулена — главного эмиссара де Голля в оккупированной Франции, главы Национального совета Сопротивления — 21 июня 1943 года в Калюир-э-Кир под Лионом. Барби лично руководил арестом и лично допрашивал Мулена. Допрос длился две недели. Когда стало понятно, что Мулен не заговорит, Барби засунул ему голову в раковину и колотил по черепу железной щёткой. Мулен впал в кому. Он умер 8 июля 1943 года в немецком санитарном поезде по пути в Берлин. Его прах перенесён в Пантеон в 1964 году — он один из главных героев французской республики.

Вторым нашумевшим эпизодом — массовая операция в Изьё. 6 апреля 1944 года солдаты Барби нагрянули в детский дом в деревне Изьё (Эн), где скрывались еврейские дети от трёх до тринадцати лет, спасённые французскими и швейцарскими активистами. Было захвачено 44 ребёнка и 7 взрослых воспитателей. Из 44 детей 42 были отправлены в Освенцим и убиты газом — 11 апреля 1944 года, через пять дней после ареста. Двое выживших — Леа Фельдблюм (тётя одного из мальчиков) и Леон Райфман (старший мальчик) — позже опознали Барби в суде. Барби считал депортацию из Изьё своим личным успехом и в радиотелеграмме РСХА отчитался: «Изьё, дом еврейских детей, ликвидирован. 41 ребёнок и 10 взрослых отправлены в Дранси для дальнейшей депортации».

В августе 1944-го союзники освободили Лион. Барби успел уехать в Берлин. К моменту падения Германии в мае 1945-го его местоположение неизвестно — он скрывался под именем «Клаус Бехер» в зоне советской оккупации, потом перебрался в американскую зону в Баварии. Французская военная разведка к этому моменту уже разыскивала его — открытое уголовное дело за убийство Мулена и тысяч других преступлений. В заочном процессе 1947 года Лионский военный трибунал приговорил «Klaus Barbie aka Becher» к смертной казни.

Но в апреле 1947 года, до этого процесса, Барби был задержан американской армейской контрразведкой Counter Intelligence Corps (CIC) в Бад-Годесберге. И вот тут произошло событие, которое в США пятьдесят лет официально замалчивалось: CIC, вместо того чтобы передать Барби французам (как они формально обязаны были по союзническому соглашению), наняла его как агента. Куратором был американский сержант Eugene Kolb. Зарплата — 1700 рейхсмарок в месяц. Задача — внедряться в немецкие коммунистические подпольные сети и информировать о их структуре.

Барби, как полицейский с большим опытом, оказался ценным агентом. За три года (1947–1950) он передал американцам данные о десятках восточногерманских и чехословацких разведчиков, проникших в Западную Германию. CIC платило, защищало, выдавало документы под именем «Klaus Becher», прятало от французских следователей, дважды требовавших экстрадиции. К 1950-му ситуация стала невозможной — Париж знал, где Барби, и требовал выдачи в ультимативной форме. Сенат США обсуждал на закрытых слушаниях, что делать. Решение приняли в феврале 1951 года: переправить Барби в Латинскую Америку через ту же католическую тропу, которой пользовались сами нацисты.

В Риме Барби и его жену Регину с двумя детьми принял Крунослав Драганович — тот же хорватский францисканец, что помогал Прибке и Рошману. Драганович выправил итальянские документы беженца на имя «Klaus Altmann». На пароходе «Coracore» из Генуи семья Альтманн прибыла в Буэнос-Айрес 22 апреля 1951 года. Из Аргентины их быстро перенаправили в Боливию — США попросили Боливию как «надёжного союзника» (главу хунты Уго Бальивиана американцы поддерживали).

В Ла-Пасе и Кочабамбе Клаус Альтманн прожил почти тридцать лет. Поначалу работал инженером на лесопильном заводе. Потом основал собственный экспортно-импортный бизнес — компания Trans-Maritima Boliviana, торговавшая лесом, кожами, киноварью. Стал советником боливийских военных режимов — особенно режима Уго Бансера Суареса (1971–1978), для которого Барби разработал систему допросов для политических заключённых (с использованием своих лионских «технологий»). По одной из версий, во время «Кокаинового переворота» Луиса Гарсии Месы в 1980 году Барби лично консультировал военную хунту по техникам репрессий. К этому моменту его настоящая личность уже была известна французской прессе.

Главными охотниками за Барби стали Серж и Беата Кларсфельд — французско-немецкая семейная пара, посвятившая жизнь поиску ускользнувших нацистов. Серж родился в 1935 году в Бухаресте; его отец Арно был депортирован из Ниццы в Освенцим в сентябре 1943 года и погиб. Беата (девичья фамилия Кюнцель) — немка из Берлина, 1939 года рождения. Они поженились в 1963 году и с тех пор — главная «партизанская» сила в охоте на нацистов.

В 1971 году журналист Beate Klarsfeld через перуанские архивы установила имя «Klaus Altmann» как Клауса Барби. Французская пресса начала кампанию. Президент Жорж Помпиду закрыл вопрос: между Францией и Боливией не было договора об экстрадиции, и Боливия отказала. В 1972-м Кларсфельды поехали в Ла-Пас сами, провели публичную голодовку у французского посольства. Барби в ответ дал нашумевшее интервью газете «La Presa»: «Я не сожалею ни о чём. Я был офицером. Я выполнял задание». В этом интервью он также впервые публично подтвердил, что был автором рапорта об Изьё. Эти слова — записанные на плёнку — впоследствии использовались в суде.

Десять лет ушло на возвращение Барби. В 1980-м в Боливии произошёл переворот военных — Луис Гарсия Меса, друг и клиент Барби. В 1982-м, после очередного переворота, к власти пришёл демократический президент Эрнан Силес Суасо — он же первым делом наложил санкции на наркотрафик (которым с Барби торговал прежний режим). Барби арестовали 25 января 1983 года — формально за неуплату налогов. 5 февраля 1983 года, в полночь, на специальном самолёте французских ВВС он был отправлен в Лион. Не выдача — формально это была «депортация неудобного иностранца». На посадке в аэропорту Лион-Сатолас Барби сказал репортёру AP: «Я забыл Лион. Лион забудет меня».

Лион не забыл. Процесс начался 11 мая 1987 года и стал одним из самых заметных судебных событий послевоенной Франции. На скамье — 73-летний Барби. В качестве свидетелей — десятки выживших узников отеля «Терминус», двое выживших детей из Изьё, выжившая Лиа Фельдблюм. Обвинение от имени Республики представлял прокурор Pierre Truche. Председатель — Andre Cerdini.

Барби в суде вёл себя по-разному: в первые дни появлялся в зале, потом, после ходатайства адвоката Жака Вержеса, демонстративно отказался присутствовать («это не суд, это спектакль»). В обвинительном заключении 41 пункт преступлений против человечности. Главный — Изьё. Главный свидетель — Симона Лагранж, выжившая в Освенциме в шестнадцатилетнем возрасте: «Это лицо я узнаю из миллиона. Этот человек ударил меня в висок ботинком, когда я лежала на полу. Этот человек убил мою мать на моих глазах. Это Клаус Барби».

4 июля 1987 года, после двух месяцев слушаний, Барби был признан виновным по всем 41 пункту и приговорён к пожизненному заключению. Конфискация имущества. Лишение всех прав. Барби умер в тюремной больнице Лиона от рака 25 сентября 1991 года в возрасте 77 лет. Французские власти и США так и не подписали официальное признание роли американской CIC. Только в 1983 году, под давлением комиссии Allan Ryan, министерство юстиции США выпустило отчёт «Klaus Barbie and the United States Government» — на 218 страниц признаний и извинений. Президент Рейган не комментировал. Госсекретарь Шульц вычеркнул из своей речи в Париже фразу об «общем долге памяти».

«Я не сожалею ни о чём. Я был офицером. Я был солдатом. Я выполнял задание моей нации. Я не убивал детей. Их убивали в Освенциме другие люди. Я их просто отправлял.»

Если ставить точные цифры, то под прямым командованием Франца Стангля было убито больше людей, чем под командованием любого другого живого человека в XX веке. Около 200 000 человек в Собиборе (с марта по сентябрь 1942 года) и около 870 000 человек в Треблинке (с сентября 1942 по август 1943). Итого — больше миллиона евреев, преимущественно из Польши, Словакии, Германии, Голландии, Греции, Македонии. Газом, методом Aktion Reinhard, в специально построенных лагерях смерти.

Но Стангль, в отличие от Эйхмана, Менгеле или Барби, оставил после себя необычное наследие — семьдесят часов записанных интервью, которые в 1971 году взяла у него английская журналистка Гитта Серени в тюрьме Дюссельдорфа. Эти интервью стали основой её книги «Into That Darkness» (1974) — одного из самых страшных и точных психологических документов XX века. Стангль перед смертью пытался — насколько мог — объяснить, что с ним произошло. Не оправдаться. Объяснить.

Стангль родился 26 марта 1908 года в австрийском Альтмюнстере в семье отставного драгуна-офицера. Окончил среднюю школу, работал ткачом, потом полицейским. В 1931 году женился на Терезе Эйдере, дочери австрийского жандарма. Двое дочерей. До 1938 года ничего особенного — провинциальный австрийский полицейский, тихий, исполнительный. Аншлюс 1938 года изменил траекторию: его пригласили в крипо (криминальную полицию), потом в политический отдел. В 1940 году поручили — без объяснений — отправиться в замок Хартхайм под Линцем.

Хартхайм был одним из шести центров «программы T-4» — нацистской «эвтаназии» инвалидов, начатой в октябре 1939 года. В замке была устроена газовая камера, маскированная под душевую. Привезённых на автобусах пациентов психиатрических больниц и приютов для инвалидов раздевали, отправляли в «душ», запускали угарный газ. За 1940–1941 годы в Хартхайме было убито около 30 000 человек. Стангль был там административным офицером — занимался документами, расписаниями, статистикой. На суде Серени он будет повторять: «Я не знал. Я не понимал. Это была медицинская процедура, я не присутствовал». Серени, проведя с ним десятки часов, в конце концов сказала: «Господин Стангль, я не верю вам. Вы знали».

Когда программу Т-4 формально остановили в августе 1941 года (под давлением католического епископа Клеменса фон Галена, выступившего с проповедью протеста), персонал и оборудование Хартхайма были переброшены на восток. Это и стало основой так называемой Aktion Reinhard — операции уничтожения евреев восточной Польши, названной в честь убитого чешскими партизанами Рейнхарда Гейдриха. Три новых лагеря: Белжец, Собибор, Треблинка. Все они комплектовались персоналом, набравшимся «опыта» в шести центрах T-4. Стангль был назначен комендантом Собибора в марте 1942-го, через шесть месяцев — комендантом Треблинки.

Треблинка — даже среди других лагерей смерти — стояла особняком. Это был «чистый» лагерь уничтожения: никакого обманного «трудового назначения», никаких бараков, кроме нескольких сотен мест для зондеркоманды (узников, которых заставляли обслуживать газовые камеры). Каждый прибывший поезд — приблизительно 5 000 человек — за два часа должен был быть полностью уничтожен. Сначала раздевание, сдача ценностей и одежды, парикмахерская (срезали женские волосы для матрасов и набивки немецкой обуви), «душевая» (газовая камера на 800 человек), эксгумация в братскую могилу. Через два часа от поезда не оставалось ничего, кроме чемоданов и одежды, направляемой на склад «Канада» для сортировки и отправки в Германию.

Треблинка работала тринадцать месяцев — с июля 1942-го по август 1943-го. За это время через её ворота прошло около 900 000 человек. Выжили — спаслись в восстании зондеркоманды 2 августа 1943 года — около 70 человек. Семьдесят. Из почти миллиона. Стангль был комендантом большую часть этого времени. Его прямым начальником был Одило Глобочник, начальник СС и полиции Люблинского округа, главный администратор Aktion Reinhard.

Серени в книге «Into That Darkness» приводит фрагмент диалога 1971 года:

«Серени: Сколько людей вы лично убили в Треблинке?<br>Стангль: Ни одного. Я никогда не входил в камеры. Я был администратором.<br>Серени: Но вы каждый день видели, как идут эшелоны.<br>Стангль: Я видел. Я отвечал за то, чтобы система работала.<br>Серени: Что вы чувствовали?<br>Стангль: Сначала — ужас. Потом — привычку. Я был бы лжецом, если бы сказал, что не привык к этому.»

Финальная фраза — «я бы солгал, если бы сказал, что не привык к этому» — стала, пожалуй, самым известным цитатным фрагментом из уст палача XX века. Серени продолжала: «А в какой момент привычка стала автоматизмом?» Стангль молчал минуту. Потом ответил: «Когда я первый раз сел в столовой обедать в полдень и услышал, как вдалеке ещё работает камера». Через несколько минут он встал, попросил воды и вышел из камеры. На следующий день, 28 июня 1971 года, он умер от сердечного приступа в тюремной больнице Дюссельдорфа.

В мае 1945-го Стангль был арестован в Австрии американцами — но как обычный солдат вермахта; его настоящая роль не была установлена. В 1948-м австрийские власти, начавшие наконец расследование, выдали ордер на арест. Но Стангль уже бежал — в мае 1948-го через тот же канал Худаля в Риме, с итальянскими документами, на пароходе «Liguria» в Сирию. В Дамаске прожил три года, работал на ткацкой фабрике (вспомним его юношескую профессию). В 1951-м перебрался в Бразилию — Бразилия в начале 1950-х подписала договоры с Aliança Industrial о найме европейских инженеров, и Стангль попал в эту волну.

В Сан-Паулу он жил под собственным именем — да, под собственным именем, Франц Пауль Стангль — работал инженером на бразильском заводе Volkswagen, потом перешёл в Daimler-Benz. Никакой конспирации. Имя «Stangl» открыто стояло в телефонной книге Сан-Паулу. Жена Тереза с двумя дочерьми перебралась к нему в 1954-м. Жили в скромном двухэтажном доме в районе Бруклин. Соседи, знавшие его как «дона Франка», вспоминали: вежливый, тихий, любил садоводство, по воскресеньям пел в церковном хоре.

Симон Визенталь — нащёл, в конце концов, и его. В 1964-м Визенталь получил наводку от бывшего сотрудника гестапо. К 1967-му точно установил адрес. Бразильское правительство во главе с военной хунтой Кастелу Бранку отказалось от экстрадиции. Но в феврале 1967 года в результате американо-западногерманского давления Стангля задержали бразильцы и в формате «выдворения нежелательного иностранца» отправили в ФРГ. Процесс начался в Дюссельдорфе в мае 1970-го. Стангль обвинялся в соучастии в убийстве 1 100 000 человек. Признал — что был администратором, отрицал — что лично участвовал в убийствах. Суд приговорил его к пожизненному заключению. Через год — смерть от инфаркта.

Жена Тереза Стангль после смерти мужа осталась в Сан-Паулу до конца жизни (умерла в 1995 году в возрасте 89 лет). На вопрос журналистов «как вы могли жить рядом с человеком, который сделал то, что сделал ваш муж», она отвечала: «Я не верила. Я думала, это всё было пропагандой». Гитта Серени брала у неё интервью. И записала фразу, которая в книге стала почти эпиграфом: «Самое страшное — не то, что эти люди жили среди нас. Самое страшное, что их любили».

Из всех восьми героев этого лонгрида Аарон Хайм — самый загадочный, самый ускользающий, самый «нерассказанный». В большинстве справочников, в школьных учебниках, в стандартных хрониках Холокоста его имя не фигурирует. Но Центр Симона Визенталя в 2008 году поставил его на первое место в своём списке десяти наиболее разыскиваемых нацистских преступников мира. Хайм провёл 47 лет в бегах. Он умер свободным в Каире в 1992 году. Об этом мир узнал только в 2009-м.

Аарон Хайм родился 28 июня 1914 года в австрийском городке Бад-Радкерсбург (Штирия). Сын почтового служащего, в детстве часто болел; всю жизнь хотел стать врачом. Окончил медицинский факультет Венского университета в 1939 году — в год аншлюса Австрии и присоединения её к Рейху. В том же году вступил в СС. Сразу после получения диплома пошёл в Ваффен-СС, работал в полевых госпиталях.

С октября 1941 года — назначен врачом концлагеря Маутхаузен и его подкомплекса Гузен. В этой роли он провёл всего семь недель. Но за эти семь недель он, по показаниям свидетелей, лично убил не менее 300 заключённых — а по некоторым оценкам, до 600 — методом инъекции бензина или фенола прямо в сердце через грудную клетку. Жертвами были в основном советские военнопленные, а также чешские и польские заключённые. Хайм называл это «исследованием толерантности человеческого организма к различным веществам». Делал записи: какой объём вещества, через сколько секунд останавливается сердце, как меняется цвет кожных покровов.

В декабре 1941-го его перевели обратно в Ваффен-СС, на фронт — на сей раз в Финляндию, потом в Прибалтику. До конца войны воевал в составе горноегерских частей в Норвегии и Лапландии. В мае 1945-го попал в американский плен в Бергене.

В отличие от других героев этого лонгрида, Хайму после войны не нужно было бежать. Его сразу не идентифицировали как военного преступника — он был офицер войск СС, но в лагере он работал короткое время, документы о его маутхаузенской «деятельности» не сохранились. К концу 1945-го его освободили из плена. К 1949-му он официально завершил денацификацию (получил «класс V» — «без вины») и открыл медицинскую практику в Баден-Бадене как гинеколог. Имел жену, троих детей, успешный бизнес. Семья жила в фешенебельном доме на Хирши-аллее.

Так продолжалось тринадцать лет. В 1962 году что-то начало складываться: прокуратура Баден-Вюртемберга получила первые показания выживших узников Маутхаузена, опознавших Хайма по фотографии. 13 сентября 1962 года был выписан ордер на арест. Но Хайм об этом узнал заранее — его предупредил знакомый чиновник прокуратуры (старый партийный товарищ). Хайм собрал саквояж, поцеловал семью, сказал жене Фридель: «Я возможно поеду на конференцию во Франкфурт, не жди меня». И пропал.

Куда он делся, никто из охотников не знал в течение 47 лет. Версии были разные: Аргентина (наиболее вероятно), Чили, Парагвай, Испания. Каждые пару лет всплывала «новая» наводка — то Уругвай, то Бразилия. Симон Визенталь до самой своей смерти в 2005 году считал Хайма одним из главных «беглецов» и в каждой ежегодной публикации списка ставил его в первую тройку. ФРГ сохраняла ордер. Германский институт криминалистики назначал и переоценивал награды.

Правда была другая, и стала известна только в феврале 2009 года, через расследование, проведённое совместно немецкой газетой Süddeutsche Zeitung и американской New York Times. Журналисты Аксель Берд и Соня Цекри из Süddeutsche установили, что Хайм в 1962-м году улетел не в Латинскую Америку, а в Египет. Каир в начале 1960-х был открытым городом — Гамаль Абдель Насер вёл сложную политическую игру, в которой принимал многих немецких специалистов, в том числе и бывших нацистов (немецкие ракетостроители работали на египетскую ракетную программу). Хайм через знакомых в Берлинской медицинской ассоциации получил приглашение работать врачом-консультантом в Каирской клинике. Принял ислам, взял имя Тарек Хусейн Фарид, женился (фиктивно — для каирских властей) на дочери своего египетского квартирного хозяина.

Тридцать лет Хайм жил в небольшой квартире на улице Калил Аугаб в Каире. Работал врачом в нескольких клиниках, в основном принимал бедных пациентов, нередко бесплатно. По воспоминаниям соседей, был тихим, замкнутым человеком, не говорил о прошлом, регулярно посещал мечеть, читал Коран. Соседям рассказывал, что он «бывший немецкий ветеран войны, разочаровавшийся в христианстве». Жил скромно — в его квартире не было ни телевизора, ни ковра; единственная роскошь — медицинская библиотека и небольшой запас немецких книг.

Семья знала, где он. Все эти годы. Дочь Уте Хайм, жена Фридель — навещали его в Каире несколько раз. Сын Рюдигер (тот, что в 2009 году стал главным героем расследования) приезжал по меньшей мере пять раз. В саквояже, который Хайм взял с собой в 1962-м, среди прочего было зашифрованное завещание — таблицы с зашифрованным числами банковских счетов и адресами депозитных ячеек в Германии. После смерти отца Рюдигер вернулся в Берлин и пытался получить наследство — но банки запрашивали официальные документы о смерти, которых, разумеется, не существовало. Сын начал делать копии и предъявлять. Это привлекло внимание журналистов.

Хайм умер от рака прямой кишки 10 августа 1992 года в каирской больнице. Похоронен на мусульманском кладбище под именем Тарек Хусейн Фарид. Похороны были скромными, по мусульманскому обряду. На могиле — простая каменная плита. Сын взял саквояж отца — старый кожаный портфель с инициалами «A.H.», — увёз в Германию. Семнадцать лет хранил молчание.

Когда в феврале 2009 года Süddeutsche Zeitung и New York Times опубликовали статью «Доктор Смерть нашёлся — и умер в Каире в 1992-м», в Германии разгорелся скандал. Прокуратура Баден-Вюртемберга подняла материалы старого дела. Семья отказывалась подтверждать смерть формально (потому что в этом случае банки выдали бы наследство — около 1,2 миллиона евро на швейцарских счетах). Расследование тянулось ещё несколько лет. В 2012 году немецкий суд формально объявил Хайма мёртвым. Деньги были конфискованы и направлены на компенсации жертвам Маутхаузена.

Но настоящего суда — судебного процесса с приговором — не было. Доктор Смерть никогда не сидел на скамье подсудимых. Никто не прочитал ему обвинение. Никто не потребовал у него отчёта за инъекции бензина в сердца советских пленных. Он умер свободным человеком, в своей постели, окружённый родственниками, по канонам религии, которую принял в 47 лет, чтобы скрыться от заслуженного наказания. Это, пожалуй, самая горькая глава этого лонгрида. И один из самых тяжёлых уроков об эффективности послевоенного правосудия.

Двадцатого декабря 1939 года в служебной записке унтерштурмфюреру СС Артуру Небе, начальнику эйнзацгруппы B, поступила телеграмма из Берлина. Подписана она была начальником технического отдела РСХА — Вальтером Рауффом. Текст был лаконичен: «Прибор будет готов к 15 января 1940 года. Объём камеры 6 кубометров, оценочная пропускная способность — до 30 человек за один сеанс. Дополнительные пояснения — у механика». Это было первое в мире документальное упоминание передвижной газовой камеры — изобретения, которое до создания стационарных лагерей смерти убило по разным оценкам от 100 000 до 250 000 человек.

Идея «бескровного» массового убийства возникла после совещания у Гиммлера в августе 1941 года в Минске — в том самом, где рейхсфюрер был эмоционально потрясён видом расстрелов и приказал найти «более гуманные методы». Гиммлер имел в виду гуманные для исполнителей, конечно: расстрелы психически разрушали солдат СС, командиры эйнзацгрупп жаловались на алкоголизм и нервные срывы. Нужна была технология, которая позволила бы убивать массово, но без прямого физического контакта.

Рауфф, инженер по образованию, бывший офицер немецкого военного флота (в 1937-м списан со службы с поста на торпедоносце за супружескую неверность — Гиммлер потом завербовал его в СС, спасая от позора), быстро разработал решение. Стандартный грузовик швейцарского производителя Saurer (модель BT 4500), купленный нацистами в большом количестве для логистики, был модифицирован: герметичный металлический кузов на 4×2×2 метра, внутри — лавки и крючки для одежды (создавали впечатление, что это «душевая для перевозки»), выхлопная труба, выводимая внутрь кузова. Жертвы загружались — обычно по 30–50 человек — двери герметично закрывались, водитель заводил мотор и ехал по обычной дороге в течение 20–30 минут. К концу маршрута все в кузове были мертвы от отравления угарным газом.

Первые газвагены поступили на восточный фронт в декабре 1941 года. Использовались в основном в трёх регионах: в Хелмно (первом стационарном «лагере уничтожения», где газвагены ездили между загрузочной площадкой и лесной могилой — около 152 000 убитых евреев Польши за 1941–1944), на Восточном фронте в составе эйнзацгрупп (около 100 000 в Беларуси, Украине и Прибалтике), и в Сербии (около 6 300 еврейских женщин и детей, убитых в Земуне под Белградом весной 1942-го). Общая оценка — около 250 000 человек, убитых только в газвагенах системы Рауффа.

Рауфф лично контролировал эту программу — выезжал в Минск, Псков, Симферополь, Белград, проверял работу машин, давал технические рекомендации. В переписке тех лет он жаловался на сложности: водители боялись запаха («невозможно проветривать кузов после рейса»), мотор Saurer ломался («сегодня сломалась машина, могилы не дождались»). Эти служебные записки — одни из самых леденящих документов нацизма; в них убийство десятков тысяч людей описывается как «логистический процесс с техническими проблемами».

В 1943 году Рауфф был переведён на новую должность — командиром Einsatzkommando «Италия и Тунис». В Северной Африке планировал — но не успел реализовать — программу геноцида тунисских евреев. После высадки союзников в Италии 1943-го отступил на север, конец войны застал в Милане. Сдался американцам, был интернирован — но не идентифицирован как военный преступник, в общей массе СС. К концу 1946 года освобождён из лагеря.

С 1946 по 1948 годы Рауфф жил в Италии под чужим именем, помогал другим беглецам через сеть Худаля. Сам в 1948-м перебрался в Сирию — где недолго работал военным советником сирийского правительства. В 1950-м — Эквадор. В 1958-м, окончательно — в Чили. Жил в Пунта-Аренас, на крайнем юге страны, занимался — внимание — управлением рыбоконсервным заводом, потом — мясокомбинатом. Жена Эдит, сын Альфред — жили с ним открыто, под фамилией Рауфф, никакой смены имени.

Чили дважды получала запросы об экстрадиции — в 1962-м от ФРГ, в 1963-м также от ФРГ. Оба раза Верховный суд Чили отказывал на основании того, что «срок давности по делам войны истёк» (хотя по немецкому праву, в отличие от чилийского, срок давности на убийства не применялся). Семья Рауффов, его друзья в немецкой диаспоре Пунта-Аренаса, политики правого крыла — все встали стеной на его защиту. В 1973-м, после переворота Пиночета, ситуация стала ещё прочнее: ходили слухи (документально не подтверждённые, но и не опровергнутые), что Рауфф консультировал ДИНА — тайную полицию Пиночета — в технике допросов.

Вальтер Рауфф умер 14 мая 1984 года в Сантьяго, в возрасте 77 лет, от инсульта. Похоронен на немецком кладбище. На похоронах присутствовали около 200 человек — немецкие эмигранты Чили, бывшие военные хунты. Над могилой звучало приветствие «Хайль Гитлер» — открыто, при свидетелях. Чилийский журналист Хосе Аресас, освещавший похороны, потом написал: «Это был не похороны. Это был последний митинг СС».

Эрих Прибке был, наверное, самым обычным из восьми героев этого лонгрида. Не выдающийся юрист, как Кальтенбруннер. Не блестящий учёный, как Менгеле. Не садист, как Барби. Просто рядовой офицер гестапо, выполнявший приказы — точно, аккуратно, методично. Именно эта «обычность» делает его историю особенно тяжёлой. Если бы такого, как Прибке, не существовало, СС не смогла бы выполнять свою машинную работу.

Двадцать третьего марта 1944 года, в 15:45, в центре Рима, на улице Виа Разелла, итальянские партизаны из Гарибальдинской бригады заложили самодельную бомбу в мусорный контейнер. В 16:00 мимо проходил батальон 11-й роты полицейского полка «Боццен» — немецкая часть, набранная из этнических немцев Южного Тироля. Бомба взорвалась. Погибли 33 немецких полицейских. Раненых — около 50.

Реакция была мгновенной. Гитлер по телефону приказал: «За каждого убитого немца — десять итальянцев». Бергер из ОКВ пересчитал ставку: 33 × 10 = 330. Поскольку нужно было округлить, поставили 335. Кто именно — было неважно. Главное — успеть до похорон погибших немцев, то есть до утра 25 марта. Двадцать четыре часа на отбор 335 «итальянцев на расстрел».

Поиск кандидатов вёл лионо-римский гестапо, шефом которого был оберштурмфюрер СС Герберт Каплер. В исполнители он назначил Эриха Прибке — своего непосредственного подчинённого, гауптштурмфюрера СС, 30 лет, женатого, отца двоих детей, в Риме с 1941 года. Прибке составил список: 154 человека — узники тюрьмы Реджина-Коэли (различные политические заключённые, евреи, заложники партизан), 23 — еврея, недавно арестованных, 154 — итальянцы, числившиеся в «политически неблагонадёжных» в местных тюрьмах. Шесть человек не хватило до 335 — Прибке велел дополнить из числа политических заключённых тюрьмы Виа Тассо, где ещё днём вели допросы.

Расстрел провели 24 марта 1944 года между 14:00 и 20:00 в Ардеатинских пещерах на южной окраине Рима — заброшенных туфовых каменоломнях за городом. Жертв привозили грузовиками, развязывали руки, проводили по пять человек в туннель, ставили на колени и расстреливали выстрелом в затылок. Расстрельная команда состояла из 70 офицеров СС, в том числе самого Прибке — он лично расстрелял (по показаниям выживших коллег) двоих заключённых: всем офицерам полагалось «попробовать», чтобы не получалось так, что «грязную работу делают только солдаты». После расстрела пещеры взорвали — чтобы скрыть тела. Утром 25 марта над общей могилой 335 итальянцев в немецких газетах вышло официальное сообщение: «10 итальянцев казнено за каждого убитого немца. Соотношение исполнено».

После войны Прибке был задержан англичанами в Италии, в декабре 1946-го бежал из лагеря в Римини. Через сеть Худаля получил итальянские документы на собственное имя (никакой смены) и в 1948-м на пароходе «San Giorgio» отплыл из Генуи в Буэнос-Айрес. Из Аргентины направился в курортный городок Сан-Карлос-де-Барилоче в предгорьях Анд — место, где уже жила большая немецкая колония. Открыл небольшой ресторан и магазин деликатесов, женился на чешской иммигрантке, имел двоих детей. Жил под собственным именем — Эрих Прибке — в телефонной книге Барилоче. Никакой конспирации. Был уважаемым членом немецкой общины, председателем местной школы Instituto Primo Capraro.

Сорок шесть лет о Прибке официально не вспоминали. Италия в 1948-м заочно осудила его и Каплера к пожизненному, но Аргентина не выдавала. К 1990-м о Прибке в Италии забыли — кроме нескольких выживших и их семей. Каплер умер в 1978-м (бежал из итальянской тюрьмы и умер в Германии в 75 лет). Прибке остался последним из живых организаторов Ардеатинской расправы. В 1990-х в Аргентине ему было 80 лет, он считал себя «уже свободным».

Но в мае 1994 года в Барилоче приехала съёмочная группа американской программы «20/20» с легендарным журналистом Сэмом Дональдсоном. Команда несколько недель сидела в Барилоче, выследила Прибке, перехватила его на улице около его магазина. Камера крупным планом. Микрофон. «Г-н Прибке, вы Эрих Прибке, в годы войны — гауптштурмфюрер гестапо в Риме?» — «Да». «Вы участвовали в расстреле в Ардеатинских пещерах?» — «Это была не казнь. Это была военная репрессия. Я выполнял приказы». «Скольких людей вы лично расстреляли?» — Долгая пауза. — «Двоих. По приказу. Это была необходимость».

Видео вышло в эфир 5 мая 1994 года и в течение 48 часов облетело мировую прессу. Италия немедленно запросила экстрадицию. Аргентина в ту неделю как раз готовилась к выборам, и Карлос Менем — президент страны — увидел в этом возможность улучшить отношения с Европой. Экстрадиция была подписана. 21 ноября 1995 года Прибке доставили в Рим.

Процесс открылся в мае 1996 года. Сначала военный трибунал постановил оправдать Прибке на том основании, что «срок давности истёк». Этот вердикт вызвал такую бурю в Риме, что суд был полностью отменён апелляцией. В 1997 году новый процесс закончился признанием Прибке виновным в убийстве 335 человек и пожизненным заключением. Учитывая возраст (84 года), Прибке отбывал срок в форме домашнего ареста в квартире своего адвоката Паоло Джакини в центре Рима. Прибке гулял по магазинам, ходил в кафе, давал интервью прессе.

Умер Эрих Прибке 11 октября 2013 года в возрасте 100 лет. До последнего отказывался каяться. В свидетельских показаниях 1996 года, оставленных как часть процесса, говорил: «Я не сожалею. Я выполнял военный долг. Соотношение десять к одному было предписано международным обычаем войны». Это, разумеется, неправда — Гаагская конвенция 1907 года прямо запрещала коллективные казни заложников, и Нюрнберг это подтвердил.

Похороны Прибке стали отдельным скандалом. Ни один римский приход не согласился провести по нему мессу. Ватикан официально отказал. В итоге группа фундаменталистов из неоканонического общества Святого Пия X (раскольнической католической секты, отрицавшей решения Второго Ватиканского собора) попыталась провести похороны в часовне в небольшом городке Альбано-Лациале. Тысячная толпа итальянцев пришла к часовне с протестом. Полиция остановила церемонию. Тело Прибке несколько дней не могло найти места упокоения — ни Италия, ни Германия, ни Аргентина не хотели хоронить. В итоге, по официально не разглашённым каналам, тело захоронили в неизвестном месте — предположительно на территории военной базы в северной Италии. Могилы у Прибке нет до сих пор.

«Через семьдесят лет после Ардеатин, ни одна католическая церковь Рима не согласилась прочесть отпевание над одним из палачей. Это, пожалуй, единственный поздний жест справедливости в его деле.»

Помимо человеческих жертв и материального ущерба, Третий рейх нанёс — целенаправленно, систематически, с инженерной педантичностью — удар по культуре оккупированной Европы. Около 600 000 произведений искусства было конфисковано или украдено нацистами в 1933–1945 годах. Это шестьсот тысяч картин, скульптур, икон, гравюр, рукописей. Это коллекции, которые в большинстве своём собирались два-три поколения еврейских семей Парижа, Вены, Берлина, Амстердама. Это музеи Лувра, Эрмитажа, Кракова, Праги, частично вывезенные в Германию. После войны примерно две трети было возвращено — но треть, около 200 000 предметов, до сих пор находится в розыске.

Главным частным коллекционером награбленного был, разумеется, Герман Геринг. Рейхсмаршал был одержим живописью и считал себя «продолжателем линии Медичи». Его особняк Карингхалль в лесу под Берлином к 1945 году содержал больше двух тысяч картин — от Кранаха и Рубенса до Боттичелли и Вермеера. Большая часть была украдена у еврейских семей Австрии, Голландии и Франции, а «легитимизирована» формальной «покупкой» по символическим ценам — после того как семья была депортирована.

Среди жемчужин коллекции Геринга были две картины Иоганна Вермеера. Одна из них — «Христос в Эммаусе» — позже оказалась подделкой работы голландского фальсификатора Хан ван Меегерена, что после войны стало одним из самых громких скандалов в истории искусства. Меегерен, продавший «Вермеера» Герингу за полтора миллиона гульденов, после войны был арестован за коллаборационизм — но на суде доказал, что картины фальшивые, нарисовав ещё одного «Вермеера» в камере. Был осуждён за подделку, а не за коллаборацию.

Параллельно с частными аппетитами Геринга работала государственная программа конфискации. Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg (ERR) — оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга — была учреждена в июле 1940 года и формально занималась «защитой культурных ценностей еврейских семей и масонских организаций» (что на нацистском новоязе означало конфискацию). За годы своей работы ERR провела:

• Лувр и французские галереи: 22 000 предметов конфисковано из частных коллекций французских евреев. Основные жертвы — семьи Ротшильд, Шлоссер, Бернем-Жён, Давид-Вайль, Гольдшмидт. Около 1 200 картин — старых мастеров и импрессионистов. К концу войны 95% этой коллекции хранилось в нацистском депозитарии Жё-де-Пом в Париже. Главный куратор ERR в Париже Бруно Лоэр работал бок о бок с Розой Валлан — служительницей музея, тайно записывавшей всё перемещаемое. Записи Валлан после войны стали основой возврата.

• Голландия: около 5 000 предметов из частных коллекций. Особенно пострадали Гольдшмидт и Кёнигс — две крупнейшие еврейские коллекции старых рисунков мира. Коллекция Кёнигса (около 526 рисунков Рембрандта, Дюрера, Леонардо, Рафаэля) была формально «продана» Куратору картинной галереи Линца (планируемый личный музей Гитлера) в 1940 году за смехотворную цену. Часть рисунков после войны была обнаружена в советском плену; они до сих пор хранятся в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина в Москве — Россия отказывается возвращать, считая их «компенсацией за потери СССР».

• Польша: один из самых разрушительных грабежей. Краковский замок Вавель был ограблен — увезены гобелены Сигизмунда II Августа (XVI век, шедевр польского ренессанса). Из Лазенковского дворца в Варшаве — портреты королей. Из Национального музея — около 60% коллекции. Варшавская публичная библиотека, в которой было 700 000 томов, была сожжена в 1944 году в ходе подавления Варшавского восстания.

• СССР: Эрмитаж успели частично эвакуировать в Свердловск, но Петергофский, Павловский и Пушкинский дворцы под Ленинградом были полностью разграблены. Янтарная комната — шедевр немецкого барокко XVIII века, подаренный Фридрихом Вильгельмом I Петру I, — была вывезена в Кёнигсберг и в 1945 году исчезла. Поиски ведутся до сих пор; одна из версий — она сгорела при штурме города; другая — была спрятана нацистами в неустановленном месте.

В 1943 году президент Рузвельт учредил American Commission for the Protection and Salvage of Artistic and Historic Monuments in War Areas — комиссию по защите культурных памятников в зонах военных действий. Возглавил её Оуэн Робертс, член Верховного суда. Комиссия отправила в Европу около 400 специалистов — искусствоведов, кураторов музеев, архивистов, архитекторов, — которых в массовой культуре назвали «Monuments Men». Их задача: следовать за наступающими войсками союзников, защищать памятники архитектуры от разрушений и находить нацистские хранилища награбленного. Работа продолжалась с 1944-го по 1951 год.

Главными находками стали:

• Соляные шахты Альтаусзее (Австрия). В апреле 1945 года, через несколько часов после захвата американцами, в шахте обнаружились 6 577 картин, скульптур и предметов искусства — самое крупное в истории человечества единичное хранилище награбленного. Среди прочего: Гентский алтарь братьев ван Эйков (украден из бельгийского собора Святого Бавона), «Мадонна Брюгге» Микеланджело (украдена из Брюгге), Вермееры из коллекции Геринга, Рембрандт из Кракова. Сапёры союзников еле успели разминировать шахту — Гитлер приказал её взорвать, если союзники приблизятся. Спасли её — почти буквально — два австрийца-инженера, отказавшихся выполнить приказ.

• Замок Нойшванштайн в Баварии. Внутри — около 14 000 единиц награбленного из французских частных коллекций, в том числе Ротшильдов и Бернем-Жёнов.

• Музыкальная коллекция Гитлера в Берхтесгадене: тысячи нотных рукописей, музыкальных инструментов, в том числе скрипки Страдивари, реквизированные у еврейских музыкантов.

• Австрийская соляная шахта Меркерс: 6,5 миллиарда долларов золота, 2,5 миллиона рейхсмарок, 8 миллионов долларов наличными, тысячи картин — резервный фонд Рейхсбанка плюс конфискованные ценности из Освенцима (включая зубное золото жертв, спаянное в слитки).

К 1951 году Monuments Men вернули в страны происхождения около 5 миллионов предметов — картины, скульптуры, книги, мебель, золото. Остальное около 200 000 предметов осталось пропавшим. Программу неоднократно описывали в литературе и кино — последняя крупная экранизация — фильм Джорджа Клуни 2014 года «Охотники за сокровищами».

После Холодной войны процесс возврата возобновился. В 1998 году в Вашингтоне состоялась международная конференция, на которой 44 страны приняли Вашингтонские принципы — общие правила возврата произведений искусства, награбленных в эпоху Холокоста. С тех пор ежегодно происходит десятки актов возврата. Из самых громких случаев:

• «Портрет Адели Блох-Бауэр I» Густава Климта — золотое полотно 1907 года. Конфисковано у семьи Блох-Бауэр в Вене в 1938-м. После войны хранилось в Бельведере как «национальное достояние Австрии». В 2006 году племянница Адель, Мария Альтман, выиграла в американском суде иск о возврате. Картина была продана на аукционе Christie's коллекционеру Рональду Лаудеру за 135 миллионов долларов — рекорд того времени. Сейчас хранится в галерее Neue Galerie в Нью-Йорке. История экранизирована в фильме «Женщина в золотом» (2015).

• Шиле, Кокошка, Климт — около 50 работ ранее наёрднных Леопольдом Альманом, который купил их у нацистских ликвидаторов имущества, после 2000 года возвращены австрийским государством наследникам жертв.

• «Стержень» Густава Курбе, конфискованный у венгерской еврейской семьи Хатвани в 1944-м. С 1962 года висел в Музее изящных искусств Будапешта. В 2018 году суд Венгрии впервые в истории постсоветского пространства вынес решение в пользу еврейских наследников — картина вернулась семье Хатвани после 80 лет.

Но 200 000 предметов всё ещё в розыске. Из них около 50 000 хранятся в государственных коллекциях стран-участников войны (преимущественно Россия, Беларусь, Польша, Чехия), которые отказываются возвращать на основании «компенсации за военные потери». Около 150 000 рассеяны по частным коллекциям мира, музеям, аукционам. Большая часть никогда не вернётся — наследники жертв либо не выжили, либо не имеют документов о собственности. Это, в каком-то смысле, тоже жертва: культурный код, выбитый из истории навсегда.

Если что-то и стало главным наследием XX века для XXI — это культура памяти. Полтора десятка музеев Холокоста по всему миру. Триста двадцать дней в году, в которые отмечается то одно, то другое событие нацистской катастрофы. Восемнадцать стран, в которых отрицание Холокоста — уголовное преступление. Восемьсот тысяч поимённо идентифицированных жертв в архиве Яд Вашем. Эти институты, эта дисциплина памяти — выросла из работы немногих людей, которые сразу после войны не дали миру забыть.

Симон Визенталь родился 31 декабря 1908 года в галицийском городке Бучаче (тогда — Австро-Венгрия, сейчас — Украина). Архитектор по образованию. В 1941-м, после немецкого вторжения в Восточную Польшу, всю его семью — мать, жену, родственников — депортировали. Сам Визенталь прошёл через двенадцать концлагерей и в мае 1945-го был освобождён американцами в Маутхаузене в состоянии полного истощения — весил 41 килограмм. Его жена Цила выжила (они нашлись через два года), мать погибла в Белжеце.

Сразу после освобождения, ещё в Маутхаузене, Визенталь начал составлять списки палачей по показаниям выживших узников. В 1947-м открыл в Линце «Историческое документационное еврейское бюро», передавшее союзникам первые материалы о бежавших нацистах. В 1961 году переехал в Вену, где основал Документационный центр Симона Визенталя — частную, финансировавшуюся пожертвованиями структуру, всю послевоенную жизнь занимавшуюся охотой на скрывшихся палачей.

За 60 лет работы Визенталь и его центр идентифицировали более 1 100 нацистских преступников. В их числе — Карл Зильбербауэр (полицейский, арестовавший в Амстердаме семью Анны Франк), Адольф Эйхман (Визенталь дал Моссаду первые данные ещё в 1953-м), Франц Стангль (нашёлся в 1967-м благодаря Визенталю), Гермине Браунштайнер (комендант женского барака Майданека, найдена в Куинсе, Нью-Йорк, в 1964-м, экстрадирована в ФРГ в 1973-м), Йозеф Швамбергер (комендант лагеря Пшемысль, экстрадирован из Аргентины в 1990-м). Визенталь умер 20 сентября 2005 года в Вене, в возрасте 96 лет. На его памятнике в Хайфе высечена его собственная фраза: «Свобода — это не подарок небес. За неё нужно бороться каждый день».

Если Визенталь работал «снизу», от выживших, то Кларсфельды — работали «сверху», на стыке журналистики, политики и юриспруденции. Серж Кларсфельд родился в 1935-м в Бухаресте, его отец погиб в Освенциме. Беата Кюнцель (его жена) родилась в 1939-м в Берлине, в семье немецких лютеран. Они познакомились в Париже в 1960-м, поженились в 1963-м. С тех пор — главные «партизанские» охотники за нацистами Восточной Европы.

Кларсфельды — главные ответственные за поимку и выдачу Клауса Барби (см. главу 8). Также благодаря им были осуждены: Курт Лишка (заместитель главы парижского гестапо), Герберт Хаген (сотрудник РСХА Парижа), Рене Буске (французский префект полиции Виши, помогавший депортации). В 1971 году Беата лично ударила по щеке тогдашнего канцлера ФРГ Курта Кизингера во время съезда ХДС — Кизингер в годы войны был сотрудником гитлеровского министерства пропаганды, и Кларсфельды требовали его отставки. Кизингер вскоре проиграл выборы Вилли Брандту.

В 1980-х Кларсфельды документировали 76 000 имён евреев, депортированных из Франции в нацистские лагеря — их «Mémorial de la déportation des Juifs de France» (1978) до сих пор остаётся главным справочником по французскому Холокосту. В 2014 году президент Франсуа Олланд наградил Беату и Сержа орденом Почётного легиона. В 2015-м немецкий президент Йоахим Гаук вручил Беате Большой федеральный крест за заслуги — «за гражданскую отвагу при противостоянии неправоме». Серж Кларсфельд — жив, активен. В 2023 году ему 88 лет.

Главным юридическим вопросом послевоенной Германии стал срок давности. По обычному уголовному кодексу ФРГ убийство имело срок давности 20 лет — то есть с мая 1965 года все нацистские преступления формально «прощались». В 1965-м, после массовых протестов, срок был продлён до 30 лет. В 1969-м — снова продлён, на этот раз для убийств первой степени. В 1979-м, после многолетних дебатов, бундестаг принял знаменитый закон: срок давности на убийства первой степени отменён вообще. Это решение позволило продолжать суды и в 80-е, и в 90-е, и в 2000-е.

Особенно показательны поздние процессы. Иван Демьянюк — украинец, бывший охранник Собибора и Травников, эмигрировавший в США в 1952-м. Экстрадирован в Германию в 2009-м. Процесс в Мюнхене 2010–2011 годов — Демьянюку было 89 лет, он сидел в инвалидной коляске. Приговорён 12 мая 2011 года к 5 годам тюрьмы за «соучастие в убийстве 27 900 евреев». Умер через десять месяцев в немецком хосписе, не дождавшись апелляции. Этот процесс установил важный прецедент: даже если преступник никого не убивал лично, само нахождение на службе в лагере смерти приравнивается к соучастию.

После Демьянюка — посыпались процессы. Оскар Грёнинг, «бухгалтер Освенцима» (считал деньги, конфискованные у депортированных) — осуждён в 2015-м к четырём годам. Райнхольд Ханнинг, охранник Освенцима — осуждён в 2016-м к 5 годам, умер до начала отбытия. Бруно Дей, охранник Штутхофа в 17 лет — осуждён в 2020 году, в 93 года, к двум годам условно. Ирмгард Фурхнер, секретарша коменданта Штутхофа в 18 лет — осуждена в 2022-м, в 97 лет, к двум годам условно. Эти процессы — последние в череде; большинство свидетелей и подсудимых давно умерли. Но юридический и моральный сигнал остаётся: ответственность за участие в геноциде не имеет срока давности.

В 18 странах на сегодня отрицание Холокоста — уголовное преступление. Среди них: Германия, Австрия, Франция, Бельгия, Швейцария, Польша, Чехия, Словакия, Венгрия, Румыния, Литва, Латвия, Лихтенштейн, Люксембург, Греция, Израиль, Канада, Австралия. Наказания варьируются: в Австрии — до 10 лет тюрьмы (по «Verbotsgesetz» 1947 года); в Германии — до 5 лет (§ 130 Уголовного кодекса, «разжигание ненависти»); в Швейцарии — до 3 лет (статья 261bis Уголовного кодекса). Англосаксонские страны (США, Великобритания, Ирландия) предпочитают защиту свободы слова — отрицание там законно, но преследуется через гражданские иски (например, знаменитое дело Дэвида Ирвинга против Деборы Липштадт в 2000 году в Лондоне, где суд признал Ирвинга «фальсификатором истории»).

Эта правовая защита памяти — не самоочевидное явление. Аргументы свободы слова сильны: «нельзя криминализировать ошибочные мнения». Но опыт XX века подсказывает иное: фашизм всегда начинается с переписывания истории, с превращения преступления в дискуссионный вопрос. Германия и Австрия, прошедшие через Холокост изнутри, выбрали жёсткий запрет. Это, по выражению Адорно, «педагогика памяти после Освенцима»: общество должно помнить так, чтобы помнить — было обязательным, не личным выбором.

Что мы поняли, пройдя восемь биографий и одиннадцать смежных глав? Несколько вещей, которые в школьных учебниках обычно прячут за общими фразами «зверства фашизма» и «победа гуманизма».

Первое. Геноцид совершают не монстры. Геноцид совершают обычные люди, занятые государственными задачами, в обычных институтах, с обычными бухгалтерскими отчётами. Эйхман был аккуратным клерком. Менгеле — образцовым исследователем. Стангль — добросовестным администратором. Барби — успешным разведчиком. Хайм — старательным врачом. Чтобы они стали палачами, не понадобилось превращать их в чудовищ. Понадобилось — изменить рамку. Сказать: «то, что вчера было преступлением, сегодня — государственный долг». Это сделали Гитлер и его институты — за десять лет.

Второе. Послевоенная справедливость провалилась. Из примерно 200 000 человек, непосредственно вовлечённых в массовые убийства в рамках машины Третьего рейха (СС, эйнзацгруппы, полиция безопасности, охрана лагерей, медицинский персонал, администраторы депортаций), в Германии после 1945 года уголовному преследованию подверглись около 140 000. Из них приговор был вынесен 6 000. Из этих 6 000 реальный срок отсидели менее 500 человек. Если посчитать аккуратно — на каждого преданного суду нациста приходится около пятидесяти жертв, которых он лично или через свой отдел убил. На каждого реально отсидевшего срок — около двенадцати тысяч жертв. Это статистика, в которой невозможно найти ничего хорошего.

Третье. Палачи живут долго. Эйхман — 56 лет до казни. Менгеле — 68 лет до смерти на пляже. Стангль — 63 года до тюремной больницы. Барби — 77 лет до смерти в тюрьме. Хайм — 78 лет до Каира. Рауфф — 77 лет, свободным. Прибке — 100 лет, под домашним арестом. Семеро из восьми героев нашего лонгрида прожили дольше, чем средняя продолжительность жизни мужчины их поколения в Германии (66 лет). У них были дети, внуки, праздничные обеды, рождественские ёлки. Они умирали в своих кроватях, окружённые семьями. Между ними и шестью миллионами евреев — арифметика человеческого долголетия, в которой невозможно увидеть ни божественной справедливости, ни элементарной симметрии.

Четвёртое — и, возможно, самое важное. Это может повториться. Не точно так — другие народы, другие технологии, другие идеологии. Но та же базовая динамика: бюрократическое разделение труда, доверие человека в халате с серьёзным лицом, отказ задавать вопросы. Сербы в Сребренице. Хуту в Руанде. ИГИЛ в Мосуле. Уйгуры в Синьцзяне. Армяне в Османской империи, столетие назад. Камбоджа Пол Пота. Каждый раз — «обычные люди», ставшие исполнителями. Каждый раз — на каком-то этапе кто-то начинает думать. Но обычно — поздно.

«Это случилось, следовательно, может случиться снова. И может случиться где угодно.»

Примо Леви — итальянский химик и писатель, выживший в Освенциме, — повторял эту фразу всю послевоенную жизнь. В 1987 году, измученный депрессией и кошмарами, он покончил с собой в собственной квартире в Турине. Его последняя книга — «Утонувшие и спасённые» (1986) — самая глубокая попытка понять, как Холокост возможен. Леви писал: «Серая зона — самая страшная. Не палачи, не жертвы — а те, кто пытались выжить, играя по правилам тюремщиков. В этой серой зоне мы можем оказаться все. И именно поэтому никто из нас не имеет права судить — но именно поэтому каждый из нас обязан помнить».

Помнить — это не пассивное действие. Это работа. Каждое поколение должно её делать заново, потому что свидетели уходят. Сегодня, в 2026 году, в живых осталось около 200 000 человек, лично переживших Холокост. Средний возраст — 87 лет. Через десять лет их почти не останется. Через двадцать — не останется никого. С их уходом закроется самая ценная глава памяти: устная, личная, неповторимая. Останутся книги, фильмы, документы. Останется Яд Вашем с его четырьмя с половиной миллионами имён. Останется этот лонгрид и тысячи других. Но больше никто не сможет сказать, глядя в глаза: «я там был. Это было так». Это — обязанность нынешнего поколения: сохранить голоса, пока они звучат.

«Помнить — это не дань прошлому. Это работа для будущего.»

Если вы дочитали до этого места — спасибо. Это значит, что вы потратили несколько часов на чтение о людях, которых не хочется знать. На цифры, которые не хочется помнить. На вопросы, на которые нет утешительных ответов. Это и есть та самая работа памяти, о которой Симон Визенталь говорил всю свою жизнь. И это — единственное, чем мы, живущие восемьдесят лет после Освенцима, можем ответить тем, кто жил там, в той «серой зоне». Не забыть. Не позволить забыть другим. Сделать так, чтобы каждый следующий «обычный человек», который начнёт «выполнять приказы», услышал — где-то на дне сознания — голос, спрашивающий: «А ты подумал?»

Этот лонгрид написан в мае 2026 года, через 81 год после капитуляции Третьего рейха. К моменту его написания из восьми героев живым не оставался ни один.