Долгие девяностые: распад СССР и первое десятилетие новой России

Если бы кто-то в марте 1985 года, в день, когда внеочередной пленум ЦК избрал генеральным секретарём пятидесятичетырёхлетнего Михаила Горбачёва, осмелился сказать, что через шесть лет красный флаг будет спущен с Кремля, его сочли бы провокатором или сумасшедшим. Если бы тот же человек добавил, что ещё через восемь лет российские танки будут стрелять в Москве по зданию Верховного Совета, его арестовали бы той же ночью.

А между тем именно так и случилось. Между мартом 1985-го и декабрём 1999-го умещаются пятнадцать лет, в которых страна, считавшаяся вечной, перестала существовать; экономика, описанная в учебниках одной формулой, была переписана с чистого листа; а слова, которые ещё вчера составляли костяк публичной речи — «партия», «социализм», «генсек», — за десятилетие превратились сначала в риторический архив, а потом в часть фольклора.

Это попытка собрать пятнадцать лет в одно повествование. Без идеологии. С опорой на даты, документы и слова, произнесённые публично теми, кто принимал решения. Так, чтобы можно было пройти по событиям как по комнатам — медленно, без спешки, не пропустив ни одной двери.

«Это история не о том, кто был прав. Это история о том, как было.»

Михаил Горбачёв пришёл к власти на фоне трёх похорон подряд. Леонид Брежнев умер в ноябре 1982-го, Юрий Андропов — в феврале 1984-го, Константин Черненко — в марте 1985-го. Внутри партии этот период называли «гонкой на лафетах»: каждый новый генсек оказывался старше и болезненнее предыдущего, и страна устала наблюдать.

Горбачёв был младше предшественников на двадцать с лишним лет, и это было главной приметой нового времени. На апрельском пленуме ЦК он произнёс слова, которые позже превратятся в формулу всей эпохи: «Главное сегодня — это ускорение социально-экономического развития страны». Сначала это называлось ускорением. Потом — перестройкой. Потом — гласностью. Названия менялись, ощущение оставалось одно: что-то начало двигаться.

Первые шаги были осторожными. Антиалкогольная кампания мая 1985-го должна была оздоровить население, но обернулась вырубкой крымских виноградников и многомиллиардным провалом бюджета. Программа жилищного строительства «Каждой семье — отдельную квартиру к 2000 году» осталась лозунгом. Но воздух менялся: газеты вдруг начали писать о наркомании, о проституции, о коррупции в Узбекистане. Слово «гласность» вошло в обиход, и стало невозможно говорить как раньше.

26 апреля 1986 года в 1:23:48 ночи на Чернобыльской АЭС взорвался реактор четвёртого энергоблока. Двое суток страна молчала. О катастрофе сообщили только 28 апреля — короткое сообщение ТАСС, без подробностей, без признания масштаба. Жители Припяти узнавали о случившемся из шведских радиостанций. Гласность, объявленная сверху, не успела за реальностью. Это был первый звонок: система не справлялась с собственными словами.

««Чернобыль высветил новую беду — болезнь умолчания, замалчивания, лжи во спасение». — Михаил Горбачёв, обращение к народу, 14 мая 1986 года»

1987-й — год, когда плотина прорвалась. На январском пленуме ЦК Горбачёв впервые произнёс слово «демократизация». Журналы «Огонёк», «Знамя», «Новый мир» начали публиковать то, что лежало в столах десятилетиями: «Дети Арбата» Рыбакова, «Жизнь и судьбу» Гроссмана, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Тиражи перевалили за миллион. На центральном телевидении появилась программа «Взгляд» — четверо молодых ведущих, разговор без шпаргалки, музыка, которую раньше нельзя было слушать вслух.

В феврале 1988 года в Нагорном Карабахе областной совет проголосовал за выход из состава Азербайджана и присоединение к Армении. Через несколько дней в Сумгаите начались армянские погромы — двадцать шесть погибших. Это был первый очаг межнационального конфликта на территории СССР, и Москва не нашла, что с ним делать. К 1989-му очагов будет уже несколько: Тбилиси (апрель — войска против митингующих, девятнадцать убитых), Фергана (июнь — погромы турок-месхетинцев), Новый Узень, Душанбе. Империя, скреплённая идеологией и страхом, теряла обе скрепы одновременно.

15 февраля 1989 года последний советский солдат пересёк по Мосту Дружбы реку Амударью. Афганская война, длившаяся девять лет, кончилась. Пятнадцать тысяч советских граждан не вернулись домой. Горбачёв ещё на XXVII съезде назвал её «кровоточащей раной», и сейчас рана наконец-то закрылась — но осталась дыра в бюджете, в общественном сознании и в самой идее непобедимости советского оружия.

Той же весной в стране впервые за семьдесят лет прошли альтернативные выборы. На Съезд народных депутатов СССР пришли депутаты, не назначенные парткомом: академик Сахаров, опальный Ельцин, Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Анатолий Собчак. Прямые трансляции с заседаний останавливали страну — производительность труда в эти дни падала на двадцать процентов, потому что все смотрели телевизор. Парламент впервые в советской истории стал интересным.

««Так жить нельзя!» — название программного фильма Станислава Говорухина, 1990 год — фраза, превратившаяся в лозунг времени.»

Пока в Москве разворачивалась гласность, по республикам шла другая работа. В Прибалтике 23 августа 1989 года, в пятидесятилетие пакта Молотова–Риббентропа, около двух миллионов человек выстроились в живую цепь от Таллина до Вильнюса — почти семьсот километров. «Балтийский путь» был не митингом и не забастовкой, это была визуальная декларация: мы — отдельные страны, нас просто пока ещё не отпустили.

11 марта 1990 года Литва первой объявила восстановление независимости. Эстония и Латвия пошли следом. Грузия провела референдум о независимости. Молдавия, Армения, Азербайджан — каждая со своей хронологией, со своей кровью, со своими танками и митингами — двигались к выходу.

12 июня 1990 года I Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете Российской Федерации. Этот документ был странным: республика, составлявшая три четверти территории и больше половины населения СССР, объявляла суверенитет внутри собственной страны. Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин ездил по российским автономиям и предлагал то же самое им — Татарстану, Башкирии, Якутии. В Уфе он произнёс фразу, которая войдёт в учебники: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить».

20 декабря 1990 года, на IV Съезде народных депутатов СССР, министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе вышел на трибуну и неожиданно для всех объявил об отставке. «Грядёт диктатура», — сказал он. — «И никто не знает, какой она будет и кто будет диктатором». Это были самые точные слова, произнесённые в тот год.

««Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». — Борис Ельцин, Уфа, август 1990 года»

17 марта 1991 года Союз провёл референдум о сохранении. 76,4 процента ответивших сказали «да». Но за этим «да» стояли три страны (Прибалтика, Грузия, Молдавия, Армения), отказавшиеся участвовать в голосовании, и одно противоречие: в РСФСР параллельно спрашивали, нужен ли пост Президента России — и ответили утвердительно. 12 июня Борис Ельцин стал первым избранным президентом РСФСР, набрав 57 процентов голосов в первом туре.

К августу подходила к концу подготовка нового Союзного договора, который должен был превратить СССР в более рыхлую, конфедеративную структуру. Подписание было назначено на 20 августа. Ровно за день до этого — 18 августа — на дачу Горбачёва в Форосе прилетела делегация из Москвы и потребовала подписать документ о введении чрезвычайного положения. Горбачёв отказался. Делегация вернулась без него. На следующее утро страна проснулась под «Лебединое озеро».

Государственный комитет по чрезвычайному положению — ГКЧП — состоял из восьми человек: вице-президент Янаев, премьер Павлов, министр обороны Язов, председатель КГБ Крючков, министр внутренних дел Пуго, председатель Верховного Совета Лукьянов, ещё двое. На их пресс-конференции 19 августа у Янаева заметно дрожали руки. Это была проигранная пресс-конференция. Это был проигранный путч.

В тот же день у Дома Советов России на Краснопресненской набережной — будущего «Белого дома» — собрались десятки тысяч москвичей. Ельцин залез на броню одного из присланных к зданию танков и зачитал обращение: «Мы имеем дело с правыми, реакционными, антиконституционными силами… Призываю граждан России дать достойный ответ путчистам и потребовать вернуть страну к нормальному конституционному развитию». Кадры с танка обошли мир.

21 августа путч закончился. ГКЧП-исты прилетели в Форос за прощением — Горбачёв их не принял. Утром 22 августа он вернулся в Москву. Но это был уже другой Горбачёв: победителем оказался не он, а человек, спустившийся с танка. Через четыре месяца Союза не станет. Это будет следствием тех трёх дней.

««Граждане России! Эти провозглашения и решения мы оцениваем как реакционный антиконституционный переворот». — Борис Ельцин, обращение к народу с танка у Белого дома, 19 августа 1991 года»

Осень 1991 года прошла под знаком распада. Латвия, Литва, Эстония были признаны независимыми сразу же — 6 сентября. Украина 24 августа объявила независимость и назначила референдум на 1 декабря. На том референдуме «за» проголосовало 90,3 процента украинцев — включая большинство в Крыму и Донбассе. Без Украины Союз был немыслим.

7 декабря Ельцин, президент Украины Кравчук и председатель Верховного Совета Беларуси Шушкевич встретились в правительственной резиденции Вискули в Беловежской пуще. Официально — для обсуждения нового экономического договора. Реально — для того, что произошло на следующий день. 8 декабря 1991 года они подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. В преамбуле было написано: «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает своё существование».

Текст печатали на машинке в подвале Вискулей, переписывали от руки, согласовывали по телефонам. Министр иностранных дел Беларуси позже вспоминал: документ почти потерялся, его искали полчаса и нашли в принтере на кухне. Это был, возможно, единственный случай в истории, когда сверхдержаву упразднили в выходные.

21 декабря в Алма-Ате к СНГ присоединились ещё восемь республик. 25 декабря Михаил Горбачёв подписал указ о сложении полномочий Президента СССР. В тот же вечер он выступил по телевидению, передал «ядерный чемоданчик» Ельцину и ушёл из Кремля. В 19:38 над куполом Сената опустили красный флаг с серпом и молотом и подняли российский триколор. Никаких церемоний не было. Государство, прожившее 69 лет, кончилось буднично, между новостями и спортивной сводкой.

««В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР». — Михаил Горбачёв, телеобращение, 25 декабря 1991 года»

2 января 1992 года в России отпустили цены. Это был указ Ельцина и план тридцатипятилетнего вице-премьера Егора Гайдара. До 2 января литр молока стоил 36 копеек, после — несколько рублей. Хлеб подорожал в три раза, мясо — в шесть. Сберегательные вклады, которые семьи копили десятилетиями, обесценились за неделю. На одну советскую пенсию теперь можно было купить два батона хлеба.

Логика реформы была прямой: пустые прилавки 1991 года не могли продолжаться. Государство больше не могло субсидировать цены. Либо рынок, либо голод. Гайдар выбрал рынок и потом всю жизнь повторял одну и ту же мысль: «Главное, что мы сделали, — мы предотвратили голод и гражданскую войну». Его оппоненты возражали: голода в стране, занимавшей шестую часть суши, можно было не допустить и менее болезненными средствами.

В августе 1992-го запустили вторую часть программы — ваучерную приватизацию. Каждому гражданину России выдавался приватизационный чек номиналом 10 тысяч рублей — на эту сумму можно было купить две бутылки водки или один обед в кооперативном кафе. Глава Госкомимущества Анатолий Чубайс обещал, что к 1994 году у каждого будет «две „Волги“» на ваучер. На практике большинство ваучеров было скуплено за бесценок. Слово «прихватизация» вошло в язык в том же году.

К концу 1992 года инфляция составила 2 600 процентов. Промышленное производство упало на 18 процентов за год. Появилась торговля с рук — на тротуарах люди продавали то, что находили дома: телевизоры, посуду, фамильные книги. Это называли «толкучкой», и она тянулась на километры.

««Хотели как лучше, а получилось как всегда». — Виктор Черномырдин, премьер-министр России, август 1993 года, на пресс-конференции о денежной реформе»

Конфликт между Ельциным и Верховным Советом тлел с первых дней реформ. Парламент, избранный ещё в 1990-м по советским правилам, отказывался утверждать гайдаровскую программу. Ельцин в декабре 1992-го сменил Гайдара на компромиссного Виктора Черномырдина, но это не помогло: к 1993-му две ветви власти уже не разговаривали друг с другом, а апеллировали через головы — к народу, к телевидению, к улице.

21 сентября 1993 года Ельцин подписал указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе». Указ объявлял о роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов. Конституционный суд тут же постановил, что указ нарушает Конституцию и является основанием для отрешения президента. Верховный Совет проголосовал за отстранение Ельцина и назначил исполняющим обязанности президента вице-президента Александра Руцкого. У России в течение двух недель было два президента, два силовых блока, два состава министров.

3 октября сторонники парламента прорвали оцепление вокруг Белого дома, захватили мэрию и попытались взять штурмом телецентр «Останкино». Десятки погибших, перестрелки в эфире, прямой репортаж CNN из горящего телецентра — это видели миллионы. Утром 4 октября в Москву вошли танковые части Таманской и Кантемировской дивизий. С Краснопресненской набережной они открыли огонь по верхним этажам Белого дома. К вечеру здание было взято, Руцкой и Хасбулатов арестованы.

Официально по итогам октябрьских событий погибло 158 человек. Реальные оценки — от трёхсот до полутора тысяч. Это был первый случай в современной российской истории, когда власть применила армию против парламента — и победила. Победа была безусловной. Цена — открытый вопрос на десятилетия вперёд.

12 декабря того же года прошёл референдум по новой Конституции и выборы в Государственную Думу. Конституция, наделявшая президента почти неограниченными полномочиями, была принята. В Думу же неожиданно для всех с 22,9 процентами голосов прорвалась ЛДПР Владимира Жириновского — большинство наблюдателей считали это протестным голосованием против реформ. «Россия, ты одурела!» — сказал в прямом эфире публицист Юрий Карякин в ту ночь. Эта фраза тоже останется.

««Россия, ты одурела!» — Юрий Карякин, вечер выборов 12 декабря 1993 года, после оглашения результатов ЛДПР.»

В Чечено-Ингушетии события 1991 года шли по своему графику. В сентябре генерал-майор советской авиации Джохар Дудаев пришёл к власти в Грозном, в октябре провёл выборы и объявил Чеченскую Республику Ичкерия независимым государством. Москва ответила введением чрезвычайного положения, потом — забыла на три года. К концу 1994-го в Чечне обращалась собственная валюта, ходили собственные паспорта, действовало собственное правительство, не контролируемое из Москвы.

11 декабря 1994 года в Чечню вошли федеральные войска. План был — взять Грозный за неделю, восстановить конституционный порядок к Новому году. К Новому году не получилось ничего: новогодний штурм Грозного 31 декабря 1994 — 1 января 1995 обернулся катастрофой. 131-я Майкопская бригада, шедшая в город колонной, была расстреляна. Одна только эта бригада потеряла больше ста человек убитыми и почти всю технику за несколько часов. Грозный возьмут только в феврале, штурм города превратится в его уничтожение.

Война затянулась. В июне 1995-го отряд Шамиля Басаева захватил больницу в Будённовске Ставропольского края — больше тысячи заложников, сто тридцать погибших. Премьер Черномырдин лично вёл переговоры по телефону с Басаевым в прямом эфире — фраза «Шамиль Басаев, говорите громче» стала символом момента. В апреле 1996-го ракетным ударом был ликвидирован Дудаев. В августе того же года, после неожиданного захвата Грозного отрядами Масхадова и Басаева в ходе операции «Джихад», в город приехал секретарь Совета безопасности Александр Лебедь и подписал с Масхадовым Хасавюртовские соглашения о прекращении огня.

Война закончилась без мира. Чечня осталась де-факто независимой, формально — субъектом РФ. Погибло, по разным оценкам, от 25 до 80 тысяч мирных жителей и до 10 тысяч военнослужащих. Это была первая война, проигранная российской армией со времён Афганистана, и в обществе её называли «позорной». Вторая чеченская начнётся через три года и пойдёт по другому сценарию.

««Это была война, которой не должно было быть. Поражением её называть тоже неправильно. Это была наша общая беда». — Александр Лебедь, после подписания Хасавюртовских соглашений, август 1996 года»

К 1995 году у российского бюджета не хватало денег на самое необходимое — пенсии задерживались на пять-восемь месяцев, шахтёры стучали касками на Горбатом мосту в центре Москвы, врачи и учителя получали зарплату в виде талонов на продукты. Власти нужны были деньги, причём срочно — впереди выборы 1996 года, на которых, по всем опросам, побеждал коммунист Геннадий Зюганов.

Программу залоговых аукционов придумал в правительстве Чубайс. Логика была такой: государство берёт у крупных коммерческих банков кредиты под залог пакетов акций ведущих сырьевых компаний — «Норильского никеля», «ЮКОСа», «Сибнефти», «Сургутнефтегаза», «Лукойла». Если кредит не возвращается (а его никто и не собирался возвращать), банк забирает акции себе. Так в течение нескольких месяцев осенью 1995 года ключевые активы страны — нефть, никель, металлургия — оказались в собственности у горстки банкиров: Потанина, Ходорковского, Березовского, Гусинского, Смоленского, Фридмана, Виноградова.

Эта семёрка получила в прессе название «семибанкирщина». Их совокупное состояние оценивали в десятки миллиардов долларов в стране, где средняя зарплата составляла сорок долларов в месяц. На выборах 1996 года они станут спонсорами и организаторами кампании Ельцина под лозунгом «Голосуй или проиграешь». Кампания стоила десятки миллионов долларов — никаких бюджетных ограничений на тот момент не существовало.

3 июля 1996 года, во втором туре, Ельцин победил Зюганова с результатом 53,8 против 40,3 процента. Через две недели после выборов он лёг на операцию по аортокоронарному шунтированию: серия инфарктов и инсультов, перенесённых ещё во время кампании, окончательно подкосила его здоровье. Страной фактически руководили его дочь Татьяна Дьяченко, начальник Администрации Анатолий Чубайс и так называемая «семья» — узкий круг олигархов и чиновников, имевших доступ к больному президенту.

««Если бы не залоговые аукционы — у власти были бы коммунисты». — Анатолий Чубайс, в одном из интервью 2000-х годов, защищая решения 1995 года»

К весне 1998 года российская экономика держалась на пирамиде ГКО — государственных краткосрочных облигаций с доходностью под 60–80 процентов годовых. Это было не вложение, а ставка: государство занимало под огромный процент, чтобы выплачивать предыдущие долги. Любая иностранная экономика ушла бы в дефолт раньше, но Россия держалась — за счёт высоких цен на нефть и постоянных обещаний международному валютному фонду «вот-вот провести реформы».

В мае 1998-го Ельцин неожиданно отправил в отставку премьера Черномырдина и поставил на его место тридцатипятилетнего энергетика Сергея Кириенко. Цены на нефть в это время упали с 23 до 12 долларов за баррель. Азиатский кризис 1997 года докатился до Москвы. К началу августа на обслуживание долга уходило больше, чем приносил весь бюджет.

17 августа правительство Кириенко и ЦБ объявили о трёх вещах одновременно: технический дефолт по ГКО, мораторий на выплаты по внешним долгам частных банков, расширение валютного коридора (то есть фактическая девальвация). За месяц рубль упал с шести до двадцати пяти за доллар. Сбережения, вновь отложенные после ваучерной катастрофы, испарились во второй раз за десять лет. Семьдесят процентов коммерческих банков обанкротились. Тысячи мелких бизнесов закрылись за неделю.

Парадоксально, но дефолт сделал то, чего не смогли пять лет реформ: дешёвый рубль вернул конкурентоспособность отечественной промышленности. Импорт стал недоступным, и российские заводы, простаивавшие с 1991 года, вдруг начали работать. К 1999 году производство пошло вверх. Но политически дефолт стал точкой невозврата. Ельцинская эпоха исчерпала свой кредит доверия. Стране нужен был кто-то ещё.

««Девальвации не будет. Это я вам ответственно заявляю». — Борис Ельцин, обращение к гражданам, 14 августа 1998 года, за три дня до дефолта»

В сентябре 1998-го премьером стал Евгений Примаков — академик, бывший разведчик, бывший министр иностранных дел. Его правительство правило всего восемь месяцев, но сделало главное: остановило свободное падение и стабилизировало бюджет. Примаков оказался единственным премьером 1990-х, чей рейтинг превышал рейтинг президента, — и Ельцин уволил его в мае 1999-го. Тяжелобольной, окружённый «семьёй», президент искал не премьера, а преемника.

9 августа 1999 года Ельцин назначил исполняющим обязанности премьер-министра малоизвестного директора ФСБ Владимира Путина. В тот же день в обращении к нации президент впервые назвал его «человеком, который сможет консолидировать общество… кого я считаю способным продолжить начатые в России преобразования». Это была преемническая декларация, не оставлявшая сомнений.

Через три недели после назначения Путина в Дагестан вторглись отряды Басаева и Хаттаба. В сентябре прогремели взрывы жилых домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске — 307 погибших. Началась Вторая чеченская война. Жёсткие, прямые, иногда грубые формулировки нового премьера («мочить в сортире») пришлись обществу по сердцу. К декабрю рейтинг Путина превысил пятидесятипроцентный порог. На декабрьских выборах в Думу пропутинский блок «Единство», созданный за три месяца до выборов, занял второе место с 23,3 процента.

31 декабря 1999 года, в 12:00 по московскому времени, в новогоднем обращении к нации Борис Ельцин произнёс: «Я ухожу. Я сделал всё, что мог. На моё место приходит новое поколение… Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд тех людей, кто верил, что мы одним рывком, одним махом сможем перепрыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее». В тот же момент исполняющим обязанности президента стал Владимир Путин. Эпоха закончилась за полдня до миллениума.

««Я ухожу. Я сделал всё, что мог. Я прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд». — Борис Ельцин, новогоднее обращение, 31 декабря 1999 года»

Чтобы понять масштаб этих пятнадцати лет, надо посмотреть на цифры. К концу 1999 года ВВП России был на 40 процентов меньше, чем в 1991-м. Средняя продолжительность жизни мужчин упала с 64 до 58 лет. Население сократилось почти на четыре миллиона человек. Реальные доходы — на треть. По индексу человеческого развития ООН Россия за десятилетие переместилась с 26-го на 71-е место в мире.

И в то же время — это были годы, когда возникла свободная пресса, частная собственность, рыночная экономика, относительно честные выборы, светское государство, открытые границы. Появилось поколение, выросшее без обязательного членства в комсомоле, без очередей за молоком, без официально единственной правды. То, что для одних было катастрофой, для других стало воздухом, без которого они уже не смогут жить.

Каждое из последующих десятилетий будет смотреть на 1990-е по-новому: то с ужасом, то с тоской, то с попыткой переписать. Но факты, изложенные выше, не подвержены интерпретациям. Они произошли — в этом порядке, в этих местах, с этими людьми. Долгие девяностые — это пятнадцать лет, в которые одна страна стала другой; в которые рухнула одна модель и не успела до конца сложиться другая; в которые слова, мысли и судьбы перепахивались с такой скоростью, что многие просто не успели за этим уследить.

«Это была эпоха, в которую можно было прожить три жизни — и каждая отменила бы предыдущую.»

Историю этой эпохи ещё не написали. Эта статья — лишь одна из попыток собрать события в правильной последовательности и передать их следующему читателю — целыми, не выдранными из контекста, не подогнанными под удобную мораль. Чтобы он мог сам решить, чем эти годы были. И чему они нас научили.