Чтение людей. Часть I: От Аристотеля до Дрейфуса. Физиогномика и зарождение криминалистики

Желание прочесть скрытое — одно из самых древних человеческих стремлений. До того как появилась письменность, до того как сформировались первые государства, человеку нужно было быстро понимать, кто перед ним: союзник или враг, честный собеседник или обманщик, способный на убийство или нет. От этой способности — судить о невидимом по видимому — буквально зависело выживание.

Из этой нужды вырастает огромная семья дисциплин, которыми мы и займёмся в двух частях этого лонгрида. Античная физиогномика — попытка определить характер по чертам лица. Френология XIX века — карта характера, нарисованная по выпуклостям черепа. Преступная антропология Ломброзо — измерения тела как путь к «биологическому корню» преступности. Графология — характер по почерку. Кинесика и проксемика — наука о телесных движениях и личном пространстве. Микромимика — вспышки лицевых выражений длиной в одну сорок-четвёртую секунды. Криминальный профайлинг ФБР. И, наконец, современные AI-системы распознавания эмоций.

Многотысячелетний путь от Аристотеля до алгоритмов глубокого обучения проходит через десятки имён, сотни книг и несколько громких научных скандалов. На этом пути физиогномика погибает как академическая дисциплина (но воскресает в массовой культуре). Френология сходит со сцены к началу XX века. Графология теряет научный статус. Зато появляются эволюционная теория эмоций Дарвина, антропометрия Бертильона, кинесика Бирдвистелла, универсальная теория эмоций Экмана, профайлинг ФБР Джона Дугласа.

В этой первой части мы пройдём долгую дорогу от античности до 1900 года — две с половиной тысячи лет, в течение которых наука о чтении людей мучительно отделялась от мистики, гадания и художественной интуиции. Главные действующие лица: Аристотель, Феофраст, Гиппократ, Гален, Полемон, Авиценна, Делла Порта, Шарль Лебрен, Лафатер, Галль, Дарвин, Дюшен, Ломброзо, Бертильон. Главное событие, которое завершит эту часть, — дело Дрейфуса (1894–1906), ставшее одновременно крупнейшим политическим скандалом Третьей Республики и хрестоматийным провалом так называемой «научной графологии».

Тон документальный. Это не учебник «как распознать лжеца на свидании», а серьёзный обзор того, как развивалась мысль о человеке и где она систематически ошибалась. Многие герои этой главы по сегодняшним стандартам выглядят либо доверчивыми, либо опасно неправыми — но судить их с позиции XXI века бессмысленно. Они работали с теми инструментами, которые у них были, в тех парадигмах, которые тогда казались очевидными. Понять их — значит понять, как наука вообще учится отличать правду от иллюзии.

Вторая часть, продолжение этой статьи, посвящена XX–XXI векам: Бирдвистелл и кинесика, Холл и проксемика, Экман и универсальные эмоции, FACS и микровыражения, профайлинг ФБР, дела BTK и Унабомбера, Reid-техника допроса и её кризис, полиграф, графология сегодня, Joe Navarro и современный поведенческий анализ, AI распознавание эмоций и его этические проблемы. Об этом всём — в Части II.

«Желание прочесть скрытое — одно из самых древних человеческих стремлений. От этой способности когда-то зависело выживание.»

Первый дошедший до нас систематический трактат о чтении людей по лицу — анонимные «Физиогномоника» (Φυσιογνωμονικά), составленные приблизительно в 340 году до нашей эры. Авторство традиционно приписывалось Аристотелю, но современные исследователи (например, Симона Свайн, оксфордский редактор критического издания 2007 года) полагают, что текст написан учениками Аристотеля в его школе — Ликее. Метод и стиль соответствуют перипатетической традиции, но прямого аристотелевского пера здесь нет.

Метод «Физиогномоники» — зооморфическое сравнение. Если у человека «львиный нос», говорится в книге, то и характер у него львиный — мужественный, благородный, прямолинейный. Лисье лицо означает хитрость, бычье — упрямую силу. Тонкие губы — скупость, толстые — расположение к чувственным удовольствиям. Большая голова — больше мозга, значит, ума. Маленькие уши — низкая обучаемость. И так далее, страница за страницей.

Сам Аристотель в дошедших до нас бесспорно его собственных текстах — в «Истории животных» и в «О частях животных» — действительно проводит сравнения между человеческими и звериными чертами. Но он делает это осторожно, как биолог-наблюдатель, а не как предсказатель. Псевдо-Аристотелевская «Физиогномоника» же превращает эти аналогии в полноценную систему диагностики характера.

«Когда нос крупный, лоб широкий, рот велик — это знак великодушия. Когда уши большие и оттопыренные — знак глупости. Когда волосы прямые и тёмные — знак стойкости.»

Современник и ученик Аристотеля — Феофраст из Эреса (ок. 371–287 до н. э.) — пошёл по другому пути. Вместо телесных признаков он сосредоточился на поведении. Его «Характеры» (Χαρακτῆρες) — короткие очерки 30 социальных типов: Льстец, Скряга, Болтун, Брюзга, Невежа, Подонок, Угодник, Эпикуреец, Подозрительный, Самохвал, Вершитель, Поздорошник. Каждый портрет — два-три абзаца с типичными фразами и поступками персонажа.

«Характеры» Феофраста — это не физиогномика; это первый известный нам каталог человеческих типов в европейской традиции. Из него выйдут через два тысячелетия Лабрюйер с его «Характерами или нравами этого века» (1688), Мольер с типажами скряги и мизантропа, и даже современная диагностика расстройств личности по DSM-5. Идея, что людей можно разнести по дискретным категориям с устойчивыми поведенческими признаками, родилась у Феофраста.

Параллельно с философской традицией развивалась медицинская. Гиппократ Косский (ок. 460–370 до н. э.) сформулировал учение о четырёх жидкостях тела — крови, флегме, чёрной желчи, жёлтой желчи. Преобладание одной из них определяет темперамент: сангвиник (кровь), флегматик (флегма), меланхолик (чёрная желчь), холерик (жёлтая желчь). Развил эту теорию Гален из Пергама (129–216 н. э.) в трактате «О темпераментах».

Учение о четырёх темпераментах продержалось до XIX века в качестве рабочего инструмента медицинской диагностики, а его эхо звучит в современных моделях личности. Большая пятёрка факторов (OCEAN: открытость, добросовестность, экстраверсия, доброжелательность, нейротизм), сформулированная Льюисом Голдбергом в 1981 году, по структуре непосредственно восходит к классической типологии темперамента — просто факторов теперь не четыре, а пять, и они выведены из факторного анализа лексики, а не из теории жидкостей.

В позднеантичную эпоху главным авторитетом по физиогномике стал Полемон Лаодикийский (ок. 90–144 н. э.), греческий ритор времён императора Адриана. Его «Физиогномоника» в двух книгах — первый труд, в котором попытка систематизации сочетается с практическим инструментарием. Полемон описывает, как читать характер по форме лба, глазам, бровям, носу, рту, подбородку, шее, голосу, походке. Особое внимание он уделяет глазам, которые называет «вратами души».

В V веке византийский философ Адамантий сделал популярный краткий пересказ Полемона — «Физиогномические эпитомы». Через арабский перевод эта компиляция вошла в средневековую исламскую медицину.

В арабо-исламском мире физиогномика разрабатывалась в рамках более широкой дисциплины фираса (فراسة) — искусства проницательности, угадывания скрытого. Главные авторы: аль-Кинди (801–873), известный как «философ арабов», написал «Рисалу фи аль-фираса» — «Послание о проницательности». Авиценна (Ибн Сина, 980–1037) включил короткую главу о физиогномике в свой «Канон врачебной науки», но осторожно: он считал, что метод даёт лишь предварительные подсказки, а окончательное суждение требует наблюдения за поведением во времени. Фахраддин ар-Рази (1149–1209), один из крупнейших мутакаллимов своей эпохи, написал отдельный трактат «Китаб аль-фираса».

Арабская физиогномика отличается от античной двумя чертами. Во-первых, она тесно связана с медициной — арабские авторы видят черты лица как симптомы баланса (или дисбаланса) гуморов в теле. Во-вторых, она менее категорична: араб говорит «возможно», там, где грек говорит «таков». Это методологическая осторожность, которая в Европе вернётся только во времена Дарвина.

В индийской традиции существовала собственная дисциплина самудрика-шастра (नाडी शास्त्र), «наука о телесных знаках», с упоминаниями в «Артхашастре» Чанакьи (IV век до н. э.). В Китае физиогномика — миньшу (面术) — оформилась в самостоятельную школу к эпохе Сун (X–XIII век) и до сих пор практикуется. Все эти восточные традиции развивались параллельно с европейской и взаимно не зная друг о друге.

В христианской Европе физиогномика заняла двусмысленное положение. С одной стороны, церковь подозревала её в гадании — а гадание формально запрещено канонами. IV Латеранский собор в 1215 году осудил «гадание по лицу и членам тела» наравне с астрологией и хиромантией. С другой стороны, как медицинская дисциплина (часть учения о темпераментах) физиогномика преподавалась в университетах от Болоньи и Парижа до Оксфорда.

К XIV веку в Европе наступает второе рождение физиогномики. Михаил Скот (ок. 1175–1232), придворный астролог императора Фридриха II, написал «Liber Physiognomiae», который многократно переиздавался в XV–XVI веках. Через сто лет неаполитанский медик Бартоломео Делла Рокка по прозвищу Кокле (1467–1504) составит «Хиромантию» и «Физиогномию», ставшие учебниками для гуманистических кружков Возрождения.

Парадокс средневековой ситуации: физиогномика официально подозрительна, но практически вездесуща. Любая дворянская семья XIV–XV веков, выбирая жениха для дочери или партнёра для торговой сделки, обращалась к опытному «знатоку лиц», как сегодня обращаются к рекрутёру с пятилетним опытом найма.

С Возрождения физиогномика становится частью научной картины мира — на тот момент, конечно, своей научности. В 1586 году неаполитанский натурфилософ Джамбаттиста Делла Порта (1535–1615) публикует «De humana physiognomonia libri IV» — «Четыре книги о человеческой физиогномике». Это огромный том, иллюстрированный сотнями гравюр, сопоставляющих лица людей с мордами животных: человек-лев, человек-волк, человек-бык, человек-баран, человек-обезьяна.

Делла Порта работал по той же зооморфической схеме, что и анонимный псевдо-Аристотель, но довёл её до предельной систематичности. Все характеры были выведены из «соответствий» лица человеческим типам и животным аналогам. Сотни персонажей классифицированы и расписаны по типам. Книга разошлась по всей Европе в десятках переизданий и стала главным справочником физиогномики на следующие два века.

Любопытно, что сам Делла Порта был фигурой Ренессанса в полном смысле слова. Он основал в 1580 году в Неаполе «Академию тайн природы» (Accademia dei Segreti) — одну из первых научных академий Европы, в которую входили астрономы, химики, врачи. Среди других его сочинений — учебники по криптографии («De furtivis literarum notis», 1563, описание шифров с замещением букв), оптические трактаты с подробным разбором камеры-обскуры, исследования о магнетизме. Физиогномика была лишь одним из его многих интересов.

Через сто лет после Делла Порта французский живописец Шарль Лебрен (1619–1690), первый художник Людовика XIV и директор Королевской академии живописи и скульптуры, прочитал в Академии лекцию «Conférence sur l'expression». Тема: как изобразить человеческие страсти в живописи. Лебрен исходил из теории страстей Декарта (трактат «Страсти души», 1649) и каталогизировал двадцать две основные эмоции: восторг, отчаяние, гнев, отвращение, страх, ужас, презрение, удивление, любовь, ненависть, печаль, радость, надежду, ревность, желание, наслаждение и другие.

Для каждой эмоции Лебрен сделал графическую схему: что происходит с бровями, глазами, губами, наклоном головы. Эти таблицы стали учебным стандартом для художников на следующие 200 лет. Они учат начинающего живописца: «Если хочешь нарисовать гнев — подними внутренние края бровей и сожми губы. Хочешь радость — приподними уголки рта и расширь глаза».

Лебрен делал то же, что через 300 лет сделает Пол Экман в своей FACS (Facial Action Coding System): каталогизировал точное мышечное содержание каждой эмоции. Разница в том, что Лебрен описывал, как рисовать эмоцию, а Экман — как её измерять. Между ними — три столетия и инструментарий точной экспериментальной психологии.

Семнадцатый век — время первой попытки рационализировать эмоции. Рене Декарт в «Страстях души» (1649) предложил физиологическую модель: эмоции возникают из движения «животных духов» через шишковидную железу. Бенедикт Спиноза в «Этике» (1677) дал чисто рационалистическую теорию: всякая эмоция — это рассудочное суждение о том, способствует ли что-то нашему сохранению (тогда это радость) или препятствует (тогда печаль).

Обе теории сегодня считаются по меньшей мере неполными, но они впервые задали структуру разговора. К XVIII веку в Европе уже существовала рамка для серьёзного обсуждения эмоций: эмоция имеет физическое выражение (Лебрен), физиологическую причину (Декарт), рациональное содержание (Спиноза). На этой почве вырастет физиогномика Лафатера.

Если у физиогномики и был один пиковый момент в европейской культуре, то это четыре тома «Physiognomische Fragmente, zur Beförderung der Menschenkenntniß und Menschenliebe» — «Физиогномические фрагменты в споспешествование познания людей и человеколюбию», вышедшие в Лейпциге и Винтертуре между 1775 и 1778 годами. Около семисот гравюр, четыре толстенных тома, разошлись по всей Европе в немецком оригинале и в переводах на французский, английский, голландский, итальянский, русский.

Автор — Иоганн Каспар Лафатер (1741–1801), цюрихский протестантский пастор. Друг Гёте, Гердера, Лессинга. Один из ярчайших персонажей эпохи Sturm und Drang. Лафатер был не учёным, а проповедником и человеком сильной религиозной чувствительности. Физиогномика для него — не наука и не гадание, а теологическое искусство: способ распознать в лице ближнего отпечаток Божественного замысла.

Главное методическое новшество Лафатера — работа с силуэтами. Силуэт (профильный чёрный контур, отбрасываемый на белый лист) Лафатер считал «чистой истиной характера». В отличие от полного портрета, который художник может приукрасить или исказить, силуэт фиксирует объективную геометрию лица — наклон лба, форму носа, очертание подбородка.

Лафатер собрал тысячи силуэтов — портретные образцы знаменитостей (Сократа, Лютера, Шекспира, Фридриха Великого, Гёте, Канта), своих современников, исторических персонажей. Для каждого он составлял подробный психологический портрет, выводимый из геометрических пропорций. Высокий выпуклый лоб — знак рационального ума; впалый — знак чувственности и порока; острый нос — стремительность; широкий — чувственность.

Цюрих 1780-х годов превратился в Мекку европейской аристократии и интеллигенции. К Лафатеру приезжали за «прочтением по силуэту». Сеанс стоил четыре луидора — приличные деньги. Среди клиентов — будущий император России Александр I, в то время цесаревич; великая княгиня Екатерина Павловна; Жермен де Сталь; Мирабо; Лессинг; Виланд.

«Бог создал лицо как открытую книгу, чтобы благочестивый читатель мог различать души своих собратьев. Тот, кто не умеет читать эту книгу, идёт по миру как слепой среди зрячих.»

Лафатер видел свою работу как гуманистическую миссию. Он искренне верил, что физиогномика поможет людям лучше понимать друг друга, поощрит к терпимости, к любви к ближнему. В предисловии к первому тому он пишет: «Каждое лицо есть тайнопись Бога. Расшифровать его — значит увидеть в брате — брата». В Цюрихе он был известен своей благотворительностью, заступался за бедных, помогал политическим преследуемым.

Через сто лет ту же физиогномическую методологию Чезаре Ломброзо использует для прямо противоположной цели — выделения «преступного типа» как биологически неполноценного, подлежащего изоляции от общества. От Лафатера до Ломброзо — путь от теологического гуманизма к биологическому детерминизму. Это пугающе короткий путь, и проходит он за одно поколение.

Гёте сначала с увлечением участвовал в проекте Лафатера. Часть гравюр в «Фрагментах» сделана с его рисунков; он несколько лет состоял в активной переписке. Но к началу 1790-х годов Гёте дистанцируется от Лафатера. Причин несколько: религиозный энтузиазм Лафатера, попытка обращать евреев в христианство (что было оскорбительно для Мендельсона), нарастающее расхождение в научном методе. Гёте, читая Канта и работая над собственной теорией морфологии, уже не мог принять метод Лафатера как научный.

К концу века физиогномика Лафатера получает массу сатирических ответов. Жан-Поль Рихтер пишет пародию. Лихтенберг — едкий полемический трактат «Über Physiognomik». Немецкие романтики ещё цитируют Лафатера, но академическая наука отворачивается. К моменту смерти Лафатера (а умер он в 1801 году от пули французского солдата при оккупации Цюриха) его метод уже считается устаревшим.

Но его символическая роль колоссальна. Силуэты в музеях, наклеенные на стены в венских и петербургских гостиных конца XVIII века, портретные альбомы домов и пансионов, и наконец сама идея, что лицо человека — что-то большее, чем биологический случай, — всё это наследство Лафатера. Через сто лет к нему обратится Зигмунд Фрейд, разбирая «скрытое содержание» сновидений; ещё через полвека — Пол Экман в своих первых статьях о микровыражениях.

Из всех псевдонаучных движений XIX века самым массовым и влиятельным была френология. Её основоположник — венский анатом Франц Йозеф Галль (1758–1828). Около 1796 года Галль формулирует то, что он сначала назвал «органологией», а потом — «френологией» (от греч. phren — ум, разум).

Главный тезис Галля: мозг — не однородная масса, а собрание 27 специализированных «органов», каждый из которых отвечает за конкретную ментальную способность или черту характера. Один орган — «инстинкт воспроизводства», другой — «склонность к мечтательности», третий — «способность к языкам», четвёртый — «склонность к воровству», пятый — «филантропическое чувство» и так далее. Чем сильнее развит у человека определённый орган, тем больше его масса, тем больше он давит на череп изнутри, и тем заметнее выпуклость снаружи.

Метод френолога: пальпация черепа клиента. Френолог ощупывает голову, отмечает выпуклости и впадины, сверяет с картой 27 органов. По результату составляется характер: «У вас сильно развит орган благоразумия (область над виском), но слабо развит орган воинственности (за ухом). Это значит, что вы склонны к долгому обдумыванию решений и плохо переносите конфронтацию».

Сам Галль был серьёзным анатомом. До своей френологической карьеры он провёл первоклассные исследования по нейроанатомии — описал, например, кору мозга как функциональный орган (это было нетривиальное наблюдение по меркам конца XVIII века). Часть его работ читается современными нейроанатомами с уважением. Но всё это перевешивается фундаментальной ошибкой френологии: предположение, что форма черепа отражает форму мозга, а форма мозга — характер.

Идеи Галля распространял по миру его ученик Иоганн Шпурцгайм (1776–1832). Шпурцгайм был блестящим лектором. Он совершил два больших турне — в 1815 году в Лондон, в 1832 году в Соединённые Штаты. Везде где он выступал, тысячи людей платили за входные билеты, чтобы услышать про органы характера. После лекции каждый желающий мог за дополнительную плату получить персональное прочтение головы.

Шпурцгайм увеличил число «органов» с 27 до 35, потом до 37, потом до 43. Шотландский френолог Джордж Комб (1788–1858) написал «Conduction of the Man» (1828) — учебник френологии для широкой публики, разошедшийся миллионным тиражом за столетие. Комб основал в Эдинбурге Френологическое общество, которое продержалось до 1870 года.

1830–1850-е годы — пик популярности френологии в Англии и США. Френологические бюста (керамические или гипсовые модели головы с обозначенными зонами) стояли в домах среднего класса. Бизнесмены обращались к френологам перед наймом клерков. Адвокаты использовали френологические заключения в суде. В Бостоне в 1840-е годы Лорензо и Орсон Фоулеры открыли «Френологический кабинет», который посещали Эдгар Аллан По, Уолт Уитмен (который восторженно описал свои френологические данные в предисловии к «Листьям травы»), Марк Твен.

Кризис френологии начался с 1840-х годов, когда нейрофизиологи обнаружили реальную локализацию функций мозга — но не там, где их поместили Галль и Шпурцгайм. Французский хирург Поль Брока в 1861 году описал моторный центр речи — в левой нижней лобной извилине (зона Брока). Эта зона у френолога Галля называлась «органом языков» — но размещалась она у Галля под глазом, а не в лобной коре. Карл Вернике в 1874 году описал сенсорный центр речи (зону Вернике) — она тоже не совпадала с френологическими картами.

К 1880-м годам академическая медицина однозначно отвергла френологию. Английский физиолог Дэвид Феррье провёл систематические опыты по стимуляции коры мозга у обезьян. Карта моторной коры, которую он построил, не имела ничего общего с френологическими «органами». В медицинских вузах френология перестала преподаваться. Но в массовой культуре она прожила до 1920-х годов — последние коммерческие френологические практики в США закрылись только во время Великой депрессии.

В 1872 году, через тринадцать лет после «Происхождения видов» (1859) и через год после «Происхождения человека» (1871), Чарльз Дарвин выпустил третью книгу своей эволюционной трилогии — «The Expression of the Emotions in Man and Animals» («Выражение эмоций у человека и животных»). Это была не самая знаменитая его книга, но, возможно, самая революционная для нашей сегодняшней темы.

Дарвин утверждал: выражения эмоций — не культурные конструкты, а эволюционные адаптации, общие у человека и у его эволюционных предков. Поднятые брови при удивлении — это рефлекс, открывающий глаза шире, чтобы пропустить больше света на сетчатку (полезно в опасной ситуации). Зажмуренные глаза при отвращении — реакция, защищающая глаза от вредной субстанции. Оскал при гневе — рудимент демонстрации клыков. Слёзы — рудимент рефлекса промывания глаз при раздражении.

Это был прямой удар по господствовавшей в XIX веке культурно-релятивистской точке зрения, согласно которой выражения лица — продукт обучения и воспитания, разные в разных культурах. Дарвин говорил: нет, они универсальны, потому что они биологически обусловлены, и потому что человек унаследовал их от общих с другими приматами предков.

Чтобы проверить свою гипотезу о универсальности, Дарвин разослал письма-вопросники миссионерам, врачам, колониальным чиновникам, путешественникам в двадцать с лишним стран — Австралию, Новую Зеландию, Папуа, Малакку, Калифорнию, Перу, Чили, Африку, Цейлон. Вопросы были конкретные: «Когда люди в вашей местности удивлены, поднимают ли они брови? Когда сердятся — оскаливают ли зубы? Когда стыдятся — краснеют ли?»

Получил он около 30 развёрнутых ответов. Обработав их, Дарвин обнаружил, что для большинства основных эмоций — удивления, страха, гнева, отвращения, радости, печали, презрения — выражения лица в разных культурах поразительно похожи. Это и был его главный эмпирический аргумент. Через сто лет в Папуа-Новую Гвинею с похожей задачей поедет Пол Экман и подтвердит результат Дарвина с куда большей методологической строгостью.

«Выражение эмоций» — первая в истории книга по психологии, иллюстрированная фотографиями. До этого книги о человеческих эмоциях иллюстрировались гравюрами (как у Лебрена) или рисунками. Дарвин использовал три источника фотоматериала: гелиогравюры Гийома Дюшена де Булонь (см. следующую главу), фотоснимки Оскара Реджландера, художника-фотомонтажиста, и собственные снимки выражений своих детей.

«Выражение эмоций служит сохранению вида не меньше, чем форма крыла или строение глаза. Это адаптации, отшлифованные миллионами лет естественного отбора.»

Дарвин ожидал, что его новая работа будет принята так же критически, как «Происхождение видов». Но «Выражение эмоций» прошло почти без шумихи. Его не запрещали в школах, не обсуждали в парламенте. Викторианская публика покупала книгу как любопытную естественнонаучную монографию. Один тираж разошёлся за неделю; в первый же год продано девять тысяч экземпляров.

Дарвин рассчитывал, что его наблюдения станут основой новой науки — экспериментальной психологии эмоций. Этого не случилось. Психология как академическая дисциплина в 1870–1900-е годы пошла по другому пути — пути Вундта и его лейпцигской лаборатории, изучавшей ощущения, время реакции, ассоциации, но не эмоции. Эмоции считались слишком субъективными, не поддающимися точному измерению. Книга Дарвина была на полвека отложена «на потом».

Возвращение к Дарвину произошло только в 1962 году, когда американский психолог Сильван Томкинс опубликовал «Аффект, образ, сознание» — программу новой теории эмоций, прямо опирающейся на Дарвина. Через пять лет в Папуа-Новую Гвинею отправился молодой ученик Томкинса — Пол Экман. С него начнётся уже Часть II нашей истории. А пока вернёмся к 1860-м и к человеку, чьи фотографии Дарвин использовал в своей книге.

Гийом Бенжамен Аман Дюшен (1806–1875), известный как Дюшен де Булонь (по родному городу на побережье Ла-Манша), — один из основоположников клинической неврологии. Парижская медицинская элита его побаивалась: Дюшен был провинциалом, чужаком в институциональной системе, не имел кафедры, работал в основном частной практикой. Но именно его, а не его столичных конкурентов, медицина XX века назовёт «первым неврологом современного типа».

Главные открытия Дюшена в неврологии — описание мышечной дистрофии Дюшенна (наследственного миопатического заболевания, 1861), разработка метода диагностической электростимуляции, систематическое описание паралича Эрба-Дюшенна и других синдромов. Он первым в Европе начал систематически фотографировать пациентов для медицинской документации.

В 1862 году Дюшен публикует свою главную книгу — «Mécanisme de la physionomie humaine» («Механизм человеческой физиогномики»). Это первая в истории фотографическая монография по психофизиологии лица. 84 фотографические таблицы. На каждой — лицо человека с разными выражениями. Уникальность метода в том, как эти выражения были получены.

Дюшен прикладывал к лицу подопытного электроды, через которые пропускал слабый постоянный ток. Электрический импульс заставлял сокращаться конкретную мышцу — большую скуловую (растягивающую рот), круговую мышцу глаза (создающую морщинки в уголках), круговую мышцу рта, лобную мышцу (поднимающую брови), и так далее. Дюшен фотографировал результат и каталогизировал, какие комбинации мышц дают какое выражение.

Этот метод позволял ему изолировать отдельные мышечные компоненты выражения — то, чего невозможно было сделать классическим наблюдением. Естественное выражение лица — это всегда комплекс одновременно сокращающихся мышц; чтобы понять роль каждой, нужно научиться вызывать их по отдельности. Электроды Дюшена это делали.

Главным подопытным Дюшена был пожилой беззубый сапожник, страдавший лицевым парезом — частичной потерей чувствительности лица. Это и было его профессиональным «преимуществом»: пациент не чувствовал боли от электростимуляции, и Дюшен мог проводить сеансы по часу-полтора. На большинстве снимков в «Mécanisme» — именно этот старик.

Этическая сторона этих экспериментов сегодня вызывает вопросы. Сапожник был беден, малообразован, согласия в современном смысле он, скорее всего, не давал. Дюшен платил ему небольшие суммы за сеансы. Но и сам Дюшен был искренен в своих гуманистических убеждениях — он считал свою работу частью благородного дела познания человека и не задумывался, что в более просвещённую эпоху его методы будут квалифицированы как сомнительные.

Главное открытие Дюшена, которое до сих пор живёт в современной психологии, — различение искренней и поддельной улыбки. Дюшен заметил: когда человек улыбается из вежливости, по социальной норме, у него сокращается только большая скуловая мышца (zygomaticus major) — она растягивает уголки рта. Но когда улыбка вызвана подлинной радостью, дополнительно сокращается круговая мышца глаза (orbicularis oculi) — она создаёт характерные морщинки в уголках глаз («crow's feet») и слегка приподнимает щёки.

Эта подлинная улыбка получила название «улыбка Дюшена» (Duchenne smile). Различение Дюшена обладает фундаментальной ценностью, потому что круговая мышца глаза почти невозможна для произвольной активации — она сокращается только при подлинной положительной эмоции. Через сто лет Пол Экман в FACS будет кодировать улыбку Дюшена как комбинацию AU6 (cheek raiser) + AU12 (lip corner puller); все остальные улыбки (без AU6) он будет квалифицировать как «социальные» или «фальшивые».

Дарвин в «Выражении эмоций» подробно цитирует Дюшена и публикует двадцать с лишним его фотографий. Это было одним из главных каналов влияния Дюшена на будущую науку: книги Дарвина читал каждый образованный викторианец, а через них электрические эксперименты с лицом стали частью научного канона.

Если у физиогномики и был свой XIX-вечный финальный аккорд — мощный, скандальный и идеологически опасный, — то это работа итальянского военного врача и психиатра Чезаре Ломброзо (1835–1909). Его книга «L'uomo delinquente» («Преступный человек»), впервые вышедшая в 1876 году и пережившая пять переизданий, стала одним из самых влиятельных научных бестселлеров XIX века — и одним из самых проблемных.

Главный тезис Ломброзо: преступник — это атавистический возврат, эволюционный рудимент более примитивного состояния человечества. У преступника, по Ломброзо, есть характерные физические признаки — «стигматы дегенерации»: низкий покатый лоб, асимметрия лица, большие торчащие уши, длинные руки (как у обезьян), аномалии в строении черепа, обильное оволосение тела, нечувствительность к боли, эмоциональная тупость.

Эта идея пришла Ломброзо, по его собственному описанию, во время вскрытия знаменитого разбойника Виллелы в 1872 году. Вскрывая череп, Ломброзо заметил «среднюю затылочную ямку», — анатомическую особенность, типичную для приматов, но редкую у современного человека. Из этого наблюдения вырастает целая теория: преступник носит в себе атавизмы, делающие его несовместимым с современной цивилизацией.

Ломброзо не был кабинетным мыслителем. На протяжении 30 лет он провёл систематические антропометрические измерения 6000 заключённых в итальянских тюрьмах, для сравнения — 25 000 «нормальных» солдат итальянской армии. Он измерял окружность черепа, длину и ширину лица, размах рук, ширину плеч, наличие татуировок, особенности зубов. Сравнивал распределения. Заявлял, что находит у заключённых статистически значимые отклонения по большинству параметров.

Книгу «L'uomo delinquente» Ломброзо дополнял с каждым новым изданием: первое издание (1876) — небольшая монография в 250 страниц; пятое (1896–1897) — четыре тома с сотнями таблиц и иллюстраций. К концу жизни Ломброзо предложил типологию из четырёх типов преступников: врождённый преступник (с атавистическими стигматами), душевнобольной преступник, преступник по страсти, случайный преступник.

Идеи Ломброзо распространяла вся его семья. Дочь Джина Ломброзо-Ферреро (1872–1944) написала популярную пересказку «Криминальный человек по Чезаре Ломброзо» (1911), переведённую на десятки языков. Зять Гульельмо Ферреро в соавторстве с Ломброзо написал «La donna delinquente» (1893) — «Преступница» — о женщинах-преступницах, проститутках и «нормальных женщинах», где он применил ту же атавистическую методологию.

«Преступник — это атавистический возврат к нашему пещерному предку. Его не следует ни казнить, ни порицать, но изолировать. Он не виноват в том, что он есть; он просто не успел эволюционировать вместе с цивилизованным миром.»

Ломброзо был социалистом, оппонентом смертной казни, активным членом итальянской социалистической партии. Он считал, что его теория должна привести не к ужесточению наказаний, а к их смягчению: если преступник биологически детерминирован, его не за что винить, его нужно лечить и изолировать. В практическом плане Ломброзо выступал за гуманизацию пенитенциарной системы, за психиатрические клиники вместо тюрем, за индивидуальный подход к каждому осуждённому.

Но логика его теории неотвратимо вела в другом направлении. Если преступность — врождённая, передаваемая по наследству биологическая черта, то её можно устранить евгенически. Ученики Ломброзо — особенно немецкая школа «криминальной биологии» 1920-х годов — пошли именно этим путём. Через одно поколение их идеи войдут в практику нацистской Германии как обоснование стерилизации и уничтожения «биологически неполноценных».

Систематическое научное опровержение теории Ломброзо пришло из Англии. Чарльз Горинг (1870–1919), тюремный врач в Паркхерсте, в течение восьми лет (1902–1910) проводил собственные антропометрические измерения — 3000 английских заключённых, для контроля — оксфордских и кембриджских студентов, военнослужащих, рабочих лондонских доков. Результат опубликован в монографии «The English Convict: A Statistical Study» (HMSO, 1913), 440 страниц с тщательной статистикой.

Горинг применил к данным современный статистический аппарат — методы Карла Пирсона. Вывод: никаких физических отличий между заключёнными и контрольными группами не обнаружено. Заключённые в среднем немного ниже ростом и легче по весу, но эти отличия объясняются социальным происхождением (бедные слои дают и больше преступников, и людей мельче статуры — из-за плохого детского питания). Никаких «атавистических стигматов», «преступных типов» или биологических аномалий нет.

Книга Горинга была безжалостной по тону: каждая глава методически опровергала одно из утверждений Ломброзо. К моменту её выхода (1913) Ломброзо уже четыре года как умер, а академическая криминология начала отворачиваться от его теорий. К 1930-м годам «преступная антропология» Ломброзо была окончательно отвергнута в Европе и Северной Америке. Её отголоски сохранились в советской криминологии 1930-х (через «биологическую школу» Юринова) и в нацистской «криминальной биологии» — но к этому моменту обе традиции работали скорее с расовой, чем с антропометрической, переменной.

Альфонс Бертильон (1853–1914) — сын знаменитого французского антрополога Луи-Адольфа Бертильона, основателя Парижского антропологического общества. С детства Альфонс рос в семье, где измерение тела человека было повседневным делом. В 1879 году, в возрасте 26 лет, не имея никаких систематических заслуг и формального образования, он поступил клерком в парижскую префектуру полиции — разбирать карточки задержанных.

Полиция Парижа в конце 1870-х годов сталкивалась с конкретной практической проблемой: опознание рецидивистов. Французский Уголовный кодекс предусматривал более суровые наказания для повторных преступников, но как доказать, что задержанный сегодня — тот же человек, что был осуждён пять лет назад в другом округе? Единственным инструментом был фотопортрет, но фотографии тех лет были некачественными, плохо систематизированными, и сравнивать их вручную было почти невозможно.

Бертильон, разбирая стопки полицейских карточек, обратил внимание: преступники иногда меняют имена, отращивают или сбривают бороды, надевают парики, но не могут изменить геометрию своих костей. Длина черепа, ширина головы, длина среднего пальца, размер стопы — всё это фиксированные параметры, формирующиеся к 18–20 годам и не меняющиеся потом всю жизнь.

В 1882 году Бертильон представил начальству свою систему — антропометрическая идентификация, или, как её стали называть в его честь, бертильонаж. Метод состоял из 11 измерений:

1. Рост стоя. 2. Рост сидя (длина туловища). 3. Размах рук. 4. Длина головы. 5. Ширина головы. 6. Длина среднего пальца. 7. Длина мизинца. 8. Длина левой ступни. 9. Длина левого предплечья. 10. Ширина скул. 11. Длина левого уха.

К антропометрии добавлялась «портретная часть» — описание цвета глаз, цвета волос, формы носа, наличия шрамов и татуировок, особых примет. И, наконец, фотопортрет в стандартизованной форме — анфас и профиль, одинаковое освещение, одинаковое расстояние от камеры. Это и есть тот самый мугшот, который полиция всего мира использует до сих пор. Стандартизировал его именно Бертильон.

Бертильон вычислил, что вероятность случайного совпадения 11 измерений у двух разных людей — примерно один к 286 миллионам. Этого с запасом хватало для практической работы. Система была внедрена в парижской префектуре в 1883 году. В первый же год она помогла опознать 49 рецидивистов; в 1884 — уже 241. К 1888 году бертильонаж стал стандартом для всей французской полиции.

К 1890 году бертильонаж внедряли в Берлине, Лондоне, Брюсселе, Чикаго, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе. В России антропометрические бюро открылись в Москве и Петербурге в 1890-х. В Австро-Венгрии — с 1893 года. К 1900 году система Бертильона была главным мировым инструментом опознания преступников.

Любопытно, что Бертильон активно использовал и фотографические наработки. Он первым стал систематически снимать места преступлений с фиксированной высоты, по правилам перспективы, чтобы по фотографии можно было реконструировать пространственное расположение объектов. Эту дисциплину — судебную фотографию — Бертильон фактически и создал.

Конкурентом бертильонажа были отпечатки пальцев. Идею узнавать людей по узору папиллярных линий выдвинули почти одновременно англичанин Уильям Хершел (наблюдения в Индии с 1858), шотландский врач в Японии Генри Фолдс (1880, статья в Nature) и английский антрополог Фрэнсис Гальтон (1822–1911), кузен Чарльза Дарвина, в книге «Fingerprints» (1892). Гальтон математически доказал, что отпечатки пальцев уникальны: вероятность совпадения двух разных людей — один к 64 миллиардам, на пять порядков точнее бертильонажа.

Решающий удар бертильонажу нанесло дело Уилла Уэста в 1903 году в тюрьме Левенворт, штат Канзас. Сотрудник тюрьмы провёл бертильонажные измерения новоприбывшего Уилла Уэста и обнаружил, что они почти полностью совпадают с измерениями другого заключённого — Уильяма Уэста (имя то же самое!), отбывающего пожизненный срок в той же тюрьме. Двое разных людей с почти одинаковыми антропометрическими параметрами — событие, по бертильоновской статистике, невозможное. Когда сравнили отпечатки пальцев, они оказались абсолютно разными.

После «дела двух Уэстов» американские, а потом и европейские полицейские управления стали переходить на дактилоскопию. К 1920-м годам бертильонаж практически вышел из употребления. Сам Бертильон умер в феврале 1914 года, в самом разгаре скандала вокруг другого его «достижения» — графологической экспертизы в деле Дрейфуса. Но об этом — следующая глава, самая большая и самая важная во всей нашей первой части.

Дело Дрейфуса — крупнейший политический и судебный скандал Третьей Французской Республики. Двенадцать лет, два военных трибунала, кассационный суд, четыре года в одиночном заключении на Чёртовом острове, мировая пресса, романы Анатоля Франса, статья Эмиля Золя «J'accuse…!», демонстрации на улицах Парижа, антисемитская истерия, рождение Лиги прав человека и отдельного направления в политической истории — дрейфусарства. И в самой сердцевине этого огромного, многомерного, тектонического события — единственный «научный» эксперт, на чьём слове был построен первый приговор. Альфонс Бертильон.

15 октября 1894 года 35-летний капитан Альфред Дрейфус, артиллерист, выпускник Политехнической школы и Высшей военной школы, недавно прикомандированный к Генеральному штабу, был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Поводом послужил перехваченный двумя неделями ранее в немецком посольстве в Париже листок — bordereau — список из шести секретных военных документов, которые их автор предлагал передать немецкому военному атташе фон Шварцкоппену.

Французская контрразведка (Statistical Section) искала автора bordereau среди артиллерийских офицеров Генштаба. Подозрение почти автоматически пало на Дрейфуса, потому что он сочетал в себе три «подозрительные» черты: был артиллеристом (документы по артиллерии), недавно поступил в Генштаб (имел доступ), и был евреем. Антисемитская волна 1880–1890-х годов делала еврейское происхождение в глазах военных автоматическим основанием для недоверия — что особенно подогревалось редактором газеты La Libre Parole Эдуардом Дрюмоном.

Подозрение, однако, нуждалось в доказательстве. У контрразведки был только один объективный материал — собственно bordereau и образцы почерка Дрейфуса. Нужно было показать, что почерк bordereau — это почерк Дрейфуса. Французское военное ведомство обратилось к нескольким графологам-экспертам. Двое из них (Гобер и Пеллетье) дали отрицательное заключение: почерк bordereau, на их взгляд, не совпадает с почерком Дрейфуса. Один (Шарава) дал положительное заключение.

Тогда в дело был привлечён Альфонс Бертильон — не графолог по образованию, а основоположник антропометрии и руководитель Службы судебной идентификации парижской префектуры. Бертильон не был экспертом по почеркам, но он был популярной фигурой, человеком с репутацией «учёного, разоблачающего преступников». Его заключение должно было дать научный вес обвинению.

Бертильон провёл анализ — и пришёл к парадоксальному выводу. Почерк bordereau, как он признал, действительно не совпадает с обычным почерком Дрейфуса. Но это, по мнению Бертильона, не доказывает невиновности — наоборот, доказывает виновность. Дрейфус, утверждал Бертильон, намеренно изменил собственный почерк, чтобы его не узнали, если документ будет перехвачен. Чтобы доказать это, Бертильон разработал собственную теорию, которую он назвал «auto-falsification poly-systématique» — «мульти-системная самоподделка».

Согласно этой теории, Дрейфус «накладывал» свой почерк на почерк брата, добавляя случайные геометрические искажения; некоторые буквы он писал «по системе А» (некий шифр, придуманный Бертильоном), некоторые — «по системе Б»; стиль строки соответствовал расчётным схемам, которые Бертильон чертил на огромных листах бумаги, превращая графологию в почти астрологическое нагромождение линий, дробей и формул.

Заседания военного трибунала проходили при закрытых дверях. Защитник Дрейфуса — Эдгар Деманж — не получил доступа к самому bordereau, не имел возможности привлечь независимых экспертов, не смог даже разобрать содержание «секретного досье», представленного судьям. Сам Бертильон выступал убеждённо, демонстрируя свои геометрические построения. Председатель трибунала, не разбираясь в графологии, опирался на «научный авторитет» эксперта.

22 декабря 1894 года военный трибунал признал Дрейфуса виновным единогласно. Приговор: разжалование и пожизненная ссылка на Чёртов остров во Французской Гвиане. 5 января 1895 года на парадном плацу Военной школы в Париже состоялось публичное разжалование. Капитан Дрейфус в форме был выведен перед строем, генерал зачитал приговор, унтер-офицер срывал с него знаки отличия и переломил саблю надвое. Тысячи парижан, собравшихся за оградой плаца, кричали «À mort le Juif!» («Смерть еврею!»). На плацу присутствовал и молодой еврейский журналист венской газеты Neue Freie Presse — Теодор Герцль. Через три года он опубликует «Der Judenstaat», программу политического сионизма. Многие историки прямо связывают идеологическое решение Герцля с увиденным на разжаловании Дрейфуса.

Через два года, в 1896-м, новый начальник французской контрразведки — подполковник Жорж Пикар — случайно обнаружил, что подлинный автор bordereau, скорее всего, не Дрейфус, а майор Фердинанд Эстергази. Эстергази имел долги, вёл аристократический образ жизни и был замечен в связях с немецкой разведкой. Образцы его почерка, по сравнению с bordereau, давали поразительное совпадение.

Пикар попытался доложить об этом командованию. Реакция была быстрой: его отстранили от расследования, перевели в Тунис, потом отправили в самые опасные пограничные посты с Сахарой. Тем не менее информация утекла — частично через брата Дрейфуса Матьё, частично через журналистов. К 1897 году в Париже о деле говорили все.

13 января 1898 года в утреннем выпуске газеты L'Aurore главным заголовком на всю первую полосу шла одна фраза: «J'ACCUSE…!» («Я обвиняю»). Это было открытое письмо президенту Феликсу Фору, написанное Эмилем Золя — крупнейшим французским писателем того времени, автором цикла «Ругон-Маккары». Длиной около 4500 слов, статья обвиняла поимённо военных министров, начальника штаба, отдельных офицеров и — прямо — Альфонса Бертильона как фальсификатора экспертизы.

«Я обвиняю генерала Бертильона в фабрикации экспертного заключения, которое было либо плодом ослеплённой убеждённости, либо преступной подделкой. Я обвиняю военные суды в том, что они нарушили закон, осудив человека по тайному документу, не показанному защите.»

Статья имела взрывной эффект. Тираж L'Aurore в этот день — 200 000 экземпляров, в десять раз больше обычного. Через три недели Золя был привлечён к суду за клевету. На процессе он попытался превратить разбирательство в публичное разоблачение армии. Несмотря на отчаянные усилия, его осудили на год тюрьмы и крупный штраф. Чтобы избежать ареста, Золя бежал в Англию, где провёл год в эмиграции, пока во Франции продолжалось разбирательство.

С 1898 по 1906 годы дело несколько раз пересматривалось. В 1899 году Дрейфуса вернули с Чёртова острова. Новый военный трибунал в Ренне в августе 1899 года повторно признал его виновным — но «со смягчающими обстоятельствами» — и приговорил к 10 годам тюрьмы. Президент Эмиль Лубе помиловал Дрейфуса через десять дней, но помилование — не реабилитация: формально Дрейфус оставался преступником.

Окончательная реабилитация наступила только 12 июля 1906 года. Кассационный суд Франции пересмотрел дело по существу и признал приговор Ренна юридически и фактически несостоятельным. Дрейфус был полностью оправдан и восстановлен в звании капитана (с производством в майоры). Бертильон к этому моменту уже отказался от своей графологической теории, но публично извиняться не стал. Умер он в 1914 году, в начале Первой мировой войны.

Дело Дрейфуса стало в академической литературе хрестоматийным примером псевдонаучной экспертизы. Современная учебная программа французской Национальной школы магистратуры включает разбор «мульти-системной самоподделки» Бертильона как образец того, как нужно подвергать сомнению заключения экспертов, даже когда они говорят с уверенностью и используют наукообразный аппарат. Для нашей же темы дело Дрейфуса — это символический финал XIX-вечной физиогномико-графологической эпохи. Эпохи, в которой казалось, что человек может быть полностью «прочитан» по своим внешним признакам.

«Когда «эксперт» уверен, но его аппарат — нагромождение наукообразных формул, нужно особенно внимательно проверять, не ошибается ли он.»

Пока во Франции в 1890-е разворачивалось дело Дрейфуса, а в Италии Ломброзо обмерял заключённых, в Лейпциге происходило событие, которое для нашей темы важнее всех скандалов и измерений. В 1879 году немецкий философ и физиолог Вильгельм Вундт (1832–1920) открыл при Лейпцигском университете первую в мире экспериментальную психологическую лабораторию.

До Вундта психология была частью философии. Декарт, Локк, Юм, Кант, Гегель писали о душе и сознании, но не проводили экспериментов. Вундт был врачом по образованию (защитил диссертацию в Гейдельберге в 1856), потом ассистентом великого физиолога Германа Гельмгольца. Именно физиологическая школа Гельмгольца научила Вундта применять к ментальным процессам ту же экспериментальную методологию, что и к нервно-мышечной системе: время реакции, пороги ощущений, систематические измерения.

В лаборатории Вундта изучали в основном сенсорные процессы: время реакции на световой и звуковой раздражители, восприятие интервалов времени, ассоциации между словами, пороги слышимости и зрения. Эмоции в работу лаборатории не входили — Вундт считал их «слишком субъективными», не поддающимися строгой количественной фиксации. Это методологическое решение определило траекторию академической психологии на следующие 80 лет.

Через лабораторию Вундта в 1880–1900-е годы прошли почти все основоположники европейской и американской психологии. Эдвард Титченер (1867–1927), английский ученик Вундта, перенёс лейпцигскую методологию в Корнеллский университет. Гуго Мюнстерберг (1863–1916), ещё один ученик, перешёл в Гарвард по приглашению Уильяма Джеймса и стал одним из основоположников прикладной психологии — в том числе психологии свидетельских показаний (см. ниже).

В 1890 году в Гарварде Уильям Джеймс (1842–1910) — врач, философ и психолог, старший брат писателя Генри Джеймса — опубликовал двухтомник «The Principles of Psychology», 1377 страниц. Это была первая в Америке систематическая академическая монография по психологии. На следующие пятьдесят лет «Принципы» Джеймса стали стандартным учебником в англоязычных университетах.

Главное методологическое отличие Джеймса от Вундта — внимание к эмоциям и потоку сознания. Глава 25 «Принципов» — «Эмоция» — содержит знаменитую теорию Джеймса-Ланге (одновременно и независимо предложенную датским физиологом Карлом Ланге). Согласно ей, эмоция возникает не до телесной реакции, а после. Сначала мы видим медведя; телесные системы выбрасывают адреналин; ноги сами начинают убегать; и только потом мы осознаём страх как ментальное переживание.

«Мы не плачем, потому что грустим — мы грустим, потому что плачем. Мы не убегаем, потому что боимся медведя — мы боимся медведя, потому что бежим от него.»

Теория Джеймса-Ланге была через 30 лет частично оспорена Уолтером Кэнноном (теория Кэннона-Барда, 1927), но идея, что телесные реакции и эмоциональные переживания неразрывно связаны и взаимно определяют друг друга, стала фундаментальной для всей будущей психологии эмоций. Когда в XX веке Экман будет каталогизировать выражения лица как «индикаторы» внутренних состояний, он будет работать в той же концептуальной рамке, что и Джеймс.

Среди младших современников Джеймса особое значение для нашей темы имеет Гуго Мюнстерберг. В 1908 году он опубликовал книгу «On the Witness Stand: Essays on Psychology and Crime» — собрание очерков о применении психологии в судебных процессах. Это первая в США систематическая работа по криминальной психологии.

Мюнстерберг описывал: ошибки свидетельских показаний; влияние гипноза и внушения на воспоминания; экспериментальные тесты для проверки правдивости показаний; первые попытки физиологического детектирования лжи (измерение кровяного давления при ответах на «контрольные» вопросы). Многое из того, что Мюнстерберг описывал в 1908 году, реализуется уже как полиграф Ларсона в 1921-м, который мы рассмотрим в Части II.

К началу XX века в академической психологии сложилось четыре главных направления, на пересечении которых вырастет вся будущая наука о чтении людей: эволюционная теория эмоций (от Дарвина), экспериментальная сенсорная психология (от Вундта), теория эмоций и потока сознания (от Джеймса) и зачаточная криминальная психология (от Мюнстерберга). Скоро к ним добавятся ещё два — психоанализ Фрейда и бихевиоризм Уотсона. Об этом — глава 13. Но сначала — Локар и зарождение криминалистики.

Параллельно с академической психологией в начале XX века оформляется и сама криминалистика как самостоятельная научная дисциплина. Главную роль здесь сыграл французский медик и юрист Эдмон Локар (1877–1966). Сын крупного юриста, ученик Александра Лакассаня (одного из крупнейших судебных медиков XIX века), Локар получил блестящее академическое образование и в 1910 году основал в Лионе первую в мире судебно-медицинскую лабораторию.

Первая лионская лаборатория размещалась в двух пустых комнатах на чердаке здания префектуры. Бюджета не было; Локар покупал оборудование на собственные деньги. Несмотря на скромные начала, через десять лет лаборатория превратилась в мировой эталон криминалистической работы, а к моменту его смерти в 1966 году насчитывала десятки специалистов в области химии, баллистики, дактилоскопии, токсикологии, документоведения.

Главная формула, оставленная Локаром в наследство криминалистике, — принцип обмена. На французском она звучит так: «Tout contact laisse une trace» — «Всякий контакт оставляет след». Преступник всегда уносит с места преступления что-то (ниточку волокна с ковра, пыль с пола, чешуйку кожи жертвы), и всегда оставляет на месте что-то своё (волос, отпечаток пальца, каплю крови, фрагмент одежды). Задача криминалиста — найти и проанализировать эти двусторонние следы.

Этот принцип в начале XX века был революционным. До Локара криминальное расследование строилось в первую очередь на свидетельских показаниях и косвенных уликах. Локар сместил акцент в сторону микроматериальных следов: волокон, пыли, биологических жидкостей, химических остатков. Это потребовало совершенно нового инструментария — микроскопов, химических реактивов, систематической методики сбора и хранения улик.

Для нашей темы особое значение имеет позиция Локара по отношению к графологии. Локар сам много занимался экспертизой документов — но строго в смысле криминалистической идентификации почерка (сравнение образцов, выявление подделок). Графологию в смысле «определения характера по почерку» он считал ненаучной.

В трактате «Manuel de technique policière» (1923) Локар прямо писал: «Нет никакой связи между почерком и моральным характером пишущего». Это утверждение было сделано в эпоху, когда графология в Европе ещё пользовалась широкой популярностью; позиция Локара была серьёзным авторитетным голосом против.

Параллельно с академической работой Локара в массовой культуре формировался идеал «научного детектива». В 1887 году Артур Конан Дойл опубликовал «A Study in Scarlet» — первую повесть о Шерлоке Холмсе. К 1910 году Холмс был самым популярным литературным персонажем в англоязычном мире: четыре романа и около пятидесяти рассказов, переведённых на десятки языков.

Холмс работал методами, которые отчасти предвосхищали Локара: микроскопический анализ грязи на ботинках, сравнение пеплов разных табачных сортов, баллистическое сопоставление пуль. Конан Дойл — врач по образованию, ученик хирурга Джозефа Белла, выдающегося диагноста, по образу которого и был создан Холмс, — переносил в литературу реальные методы клинической диагностики, превращая их в детективный канон.

Литературный Холмс оказал на реальную криминалистику обратное влияние. Молодые офицеры полиции в начале XX века приходили в профессию, начитавшись Конан Дойла, и стремились применять «холмсовские» методы. К 1920-м годам в полицейских академиях Англии и США в обязательном чтении наряду с учебниками Локара и Бертильона значились и рассказы Конан Дойла — как иллюстрации правильного подхода к расследованию.

К 1920-м годам криминалистика как профессиональная дисциплина сложилась окончательно. Локар основал в Лионе первое профессиональное общество — Международную ассоциацию криминалистов — и журнал Revue Internationale de Criminalistique, ставший главным научным форумом дисциплины на десятилетия вперёд.

Параллельно с криминалистикой и академической психологией в первые два десятилетия XX века в Европе и США формируются два мощнейших движения, которые перепишут саму идею о том, как нужно «читать людей». В Вене это психоанализ Зигмунда Фрейда. В Балтиморе и Чикаго это бихевиоризм Джона Уотсона. Эти два направления противоположны во всём — в методологии, в философских предпосылках, в практическом применении. Но оба они переносят центр тяжести с внешних признаков (что было главным интересом всех предыдущих глав) на скрытые мотивы и наблюдаемое поведение.

В 1900 году Зигмунд Фрейд (1856–1939) выпустил «Толкование сновидений». В 1901 году — «Психопатологию обыденной жизни», в которой описал то, что навсегда вошло в массовую культуру как «фрейдовская оговорка» (Freudian slip): моменты, когда человек случайно произносит не то слово, забывает имя, пишет одно слово вместо другого. Согласно Фрейду, такие «случайности» не случайны — это прорыв вытесненного содержания, выход на поверхность того, что бессознательное хочет сказать, но что сознание не пускает в речь.

Для нашей темы важно не столько содержание психоаналитической теории, сколько её методологический сдвиг. До Фрейда «прочесть человека» означало посмотреть на его лицо, измерить его череп, проанализировать его почерк. После Фрейда — означает прислушаться к его оговоркам, его сновидениям, его свободным ассоциациям. От статического чтения (по форме) к динамическому чтению (по процессу).

Идея, что человек что-то скрывает, что у него есть «второй слой» — слой бессознательного, который он сам не контролирует, и что этот слой можно методически выявить, — это идея, без которой невозможны ни современный поведенческий анализ, ни допросные техники Reid и PEACE, ни концепция микровыражений у Экмана. Микровыражение — это и есть, в сущности, прорыв того, что человек хочет скрыть. Фрейд не был первым, кто заметил такие прорывы (Дарвин и Дюшен тоже о них писали), но Фрейд первым сделал из них главный предмет систематического изучения.

В 1913 году молодой американский психолог Джон Б. Уотсон (1878–1958), профессор Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе, опубликовал в журнале Psychological Review программную статью «Psychology as the Behaviorist Views It» — «Психология глазами бихевиориста». Это был манифест бихевиоризма.

Уотсон провозгласил: всё «внутреннее» — сознание, эмоции, мотивы, желания — методологически недоступно для научной психологии. Единственное, что мы можем объективно наблюдать, — это поведение: внешние реакции организма на внешние стимулы. Психология как наука должна изучать только стимулы и реакции, формируя из них закономерности — точно так же, как физиология изучает мышечные сокращения, не задаваясь вопросом, «чувствуют» ли мышцы себя.

Бихевиоризм Уотсона был доведён до своего наиболее радикального выражения Берресом Скиннером (1904–1990) в 1940–50-е годы. К середине XX века бихевиоризм стал доминирующей школой американской академической психологии. Эмоции, по бихевиористскому видению, — это эпифеномены, не имеющие самостоятельного научного значения. Лицо «выражает» не больше, чем мускульный спазм. Изучать «выражение эмоций по лицу» в рамках чистого бихевиоризма — занятие бессмысленное.

К 1920-м годам в академической психологии для нашей темы складывается парадоксальная ситуация. С одной стороны, в работе Дарвина 1872 года уже была сформулирована эволюционно-универсалистская теория выражения эмоций. С другой стороны, господствующая бихевиористская школа считает изучение этих выражений ненаучным. С третьей стороны, психоанализ говорит о скрытом содержании, но не интересуется формой его выражения. С четвёртой — антропология начала XX века (Маргарет Мид, Рут Бенедикт) утверждает культурный релятивизм: то, что в одной культуре означает гнев, в другой может означать радость; универсальных выражений нет.

В результате теория Дарвина о выражении эмоций оставалась в учебниках на полке. Никто её не оспаривал, но никто и не развивал. На неё ссылались как на «классическое предположение», которое было высказано, но «не было экспериментально проверено». Эта пауза продлилась почти столетие. Возродит Дарвина только Сильван Томкинс в начале 1960-х, и только в конце 1960-х молодой Пол Экман пойдёт в Папуа-Новую Гвинею с фотоальбомом, чтобы проверить, узнают ли тамошние племена «универсальные эмоции».

Но это уже сюжет Части II. Здесь, в Части I, к 1920 году заканчивается долгая эпоха, в которой «чтение людей» было либо мистикой (Лафатер), либо псевдонаукой (Ломброзо, Бертильон), либо честной, но ограниченной классической наукой (Дарвин, Дюшен). XX век принесёт другую дисциплину: систематическое экспериментальное изучение человеческого поведения.

К 1900 году все большие исторические парадигмы чтения людей уже на сцене. Античная физиогномика (Аристотель, Полемон, Делла Порта) превратилась в художественное упражнение (Лебрен) и в моду высшего света (Лафатер). Френология (Галль, Шпурцгайм) умерла как академическая дисциплина к 1870-м, но прожила в массовой культуре до 1920-х. Ломброзо ещё жив, но его «преступная антропология» теряет научный авторитет; через тринадцать лет после его смерти Чарльз Горинг окончательно её похоронит. Бертильонаж стремительно уступает дактилоскопии. Графология, дискредитированная на деле Дрейфуса, остаётся в коммерческой практике найма и в полицейской документологии, но теряет статус «настоящей науки».

Что осталось из всего этого живым? Эволюционная теория Дарвина — её не оспаривают, но и не развивают. Зачатки экспериментальной психологии Вундта и Джеймса. Криминалистика Локара. Психоанализ Фрейда. И начинающаяся бихевиористская революция Уотсона.

Из этого пёстрого набора в XX веке вырастет современная наука о чтении людей. Бирдвистелл изобретёт в 1952 году кинесику — систематическое изучение языка тела. Холл в 1966 году опишет проксемику — пространственное измерение коммуникации. Сильван Томкинс реабилитирует Дарвина в 1962 году. Молодой Экман в 1967-м поедет в Папуа-Новую Гвинею и докажет универсальность семи основных эмоций. В 1978 году Экман с Фризеном опубликуют FACS — систему точного измерения 46 действий мимических мышц. В Куонтико с 1972 года будет формироваться Behavioral Science Unit ФБР — рождение криминального профайлинга. К 1990-м начнётся технологическая революция: полиграфы, voice stress analyzers, программы анализа микровыражений. К 2010-м придут AI-системы распознавания эмоций — со всей своей этической проблематикой и со всеми скандалами вокруг расовых смещений.

Обо всём этом — Часть II этой статьи. Там же мы рассмотрим знаменитые криминальные дела, где профайлинг показал свои реальные возможности (BTK Killer, Унабомбер), кризис допросной техники Reid в свете ДНК-реабилитаций, спор между «универсалистами» (Экман) и «конструкционистами» (Лиза Фельдман Барретт) о природе эмоций, и работу Joy Buolamwini по выявлению расовых смещений в современных AI-системах распознавания лиц.

Продолжение читайте во второй части: «Чтение людей. Часть II: Эра Экмана. Профайлинг, микромимика и алгоритмы».

«К 1900 году все большие парадигмы чтения людей уже на сцене. К 1972-му начнётся новая эпоха — с лабораторией ФБР в Куонтико и фотоальбомом Пола Экмана у племени форе.»

Pseudo-Aristotle. Physiognomonica. Critical edition by Simon Swain. Seeing the Face, Seeing the Soul: Polemon's Physiognomy from Classical Antiquity to Medieval Islam. Oxford University Press, 2007.

Theophrastus. Characters. Loeb Classical Library, Harvard University Press, 1929.

Galen. De temperamentis. English translation by P.N. Singer, Galen: Selected Works. Oxford University Press, 1997.

Della Porta, Giovan Battista. De humana physiognomonia (1586). Latin facsimile, Joaillon, 1996.

Le Brun, Charles. Conférence sur l'expression générale et particulière (1668). Reprint: Maisonneuve, 1980.

Lavater, Johann Caspar. Physiognomische Fragmente, zur Beförderung der Menschenkenntniß und Menschenliebe. 4 volumes, Leipzig-Winterthur, 1775–1778.

Graham, John. Lavater's Essays on Physiognomy: A Study in the History of Ideas. Peter Lang, 1979.

Gall, Franz Joseph. Sur les fonctions du cerveau et sur celles de chacune de ses parties. 6 volumes, Paris, 1822–1825.

Combe, George. The Constitution of Man Considered in Relation to External Objects. Edinburgh, 1828.

van Wyhe, John. Phrenology and the Origins of Victorian Scientific Naturalism. Ashgate, 2004.

Darwin, Charles. The Expression of the Emotions in Man and Animals. John Murray, 1872. Современное издание с предисловием Пола Экмана: HarperCollins, 1998.

Duchenne de Boulogne, Guillaume. Mécanisme de la physionomie humaine, ou Analyse électro-physiologique de l'expression des passions. Renouard, 1862. Английский перевод: The Mechanism of Human Facial Expression, Cambridge University Press, 1990.

Browne, Janet. Charles Darwin: The Power of Place. Knopf, 2002.

Lombroso, Cesare. L'uomo delinquente. 5 editions, 1876–1897. Английский перевод: Criminal Man, ed. Mary Gibson & Nicole Hahn Rafter. Duke University Press, 2006.

Goring, Charles. The English Convict: A Statistical Study. HMSO, 1913.

Horn, David. The Criminal Body: Lombroso and the Anatomy of Deviance. Routledge, 2003.

Bertillon, Alphonse. Identification anthropométrique: instructions signalétiques. Melun, 1893.

Cole, Simon A. Suspect Identities: A History of Fingerprinting and Criminal Identification. Harvard University Press, 2001.

Zola, Émile. «J'accuse…!» L'Aurore, 13 января 1898.

Begley, Louis. Why the Dreyfus Affair Matters. Yale University Press, 2009.

Bredin, Jean-Denis. L'Affaire. Julliard, 1983.

Wundt, Wilhelm. Grundzüge der physiologischen Psychologie. Engelmann, 1874.

James, William. The Principles of Psychology. 2 volumes, Henry Holt, 1890.

Münsterberg, Hugo. On the Witness Stand: Essays on Psychology and Crime. Doubleday, 1908.

Locard, Edmond. Manuel de technique policière. Payot, 1923.

Freud, Sigmund. Zur Psychopathologie des Alltagslebens. Karger, 1901.

Watson, John B. «Psychology as the Behaviorist Views It». Psychological Review 20:158–177, 1913.