Чтение людей. Часть II: Эра Экмана. Профайлинг, микромимика и алгоритмы

Если читатель пришёл сюда сразу, минуя Часть I, краткий контекст. Двадцать четыре столетия — от Аристотеля до начала XX века — европейская мысль разрабатывала разные системы «чтения людей»: античную физиогномику Полемона, силуэты Лафатера, френологию Галля, криминальную антропологию Ломброзо, антропометрию Бертильона, графологию. Большинство этих систем оказались псевдонаучными и были постепенно отвергнуты. К началу XX века в академической среде из всего этого осталось живым только одно — эволюционная теория эмоций Чарльза Дарвина, изложенная в его книге 1872 года «The Expression of the Emotions in Man and Animals». Но даже она лежала без развития полвека.

Причины этой эволюционной паузы — академические. Господствующая в первой половине XX века бихевиористская школа (Джон Уотсон, Беррес Скиннер) считала, что эмоции «слишком субъективны» для научного изучения. Психология должна изучать внешнее поведение, а не внутренние состояния. Параллельно с этим в антропологии Маргарет Мид и Рут Бенедикт утверждали культурный релятивизм: то, что в одной культуре означает гнев, в другой — радость. Универсальных выражений нет.

В этой атмосфере Дарвин читался, но не развивался. На него ссылались как на «классическое предположение». Никаких систематических кросс-культурных экспериментов по выражению эмоций не проводилось. Эта пауза длилась до 1962 года, когда американский психолог Сильван Томкинс опубликовал «Affect, Imagery, Consciousness» — программу новой теории эмоций, прямо опирающуюся на Дарвина. А через пять лет в Папуа-Новую Гвинею к племени форе поехал двадцатилетний студент Томкинса — Пол Экман. С его экспериментов начнётся эпоха, которую и описывает эта Часть II.

Что вы увидите в следующих 17 главах: рождение кинесики (Бирдвистелл) и проксемики (Холл), универсальные эмоции Экмана, систему FACS (1978), микровыражения, ФБР Behavioral Science Unit (1972) и его дела (BTK, Унабомбер), Reid-технику допроса и её кризис, PEACE-модель, историю полиграфа, voice stress анализаторы, современный статус графологии, Joe Navarro и его «What Every BODY Is Saying» (2008), AI-системы распознавания эмоций и их этические скандалы вокруг Joy Buolamwini, Лизы Фельдман Барретт и Affectiva.

«С Сильвана Томкинса и Пола Экмана начинается современная наука о чтении людей. До них была физиогномика. После них — измерение.»

Главным академическим основоположником систематического изучения языка тела был Рэй Бирдвистелл (1918–1994), американский антрополог из Школы антропологии Чикагского университета. Ученик Маргарет Мид и Рэдклиффа-Брауна, он начал свою профессиональную карьеру с полевой работы у индейцев-кутенай в Британской Колумбии (1944–1947), но быстро переключился на новую тему — невербальную коммуникацию.

В 1952 году в небольшой монографии «Introduction to Kinesics», изданной Луисвилльским университетом и его собственными силами, Бирдвистелл впервые предложил термин кинесика (от греч. kinēsis — движение) для систематического изучения коммуникативных функций телодвижений. Эта работа стала программной для всех последующих десятилетий.

Главный методологический вклад Бирдвистелла — применение к телесному поведению инструментария структурной лингвистики (тогда модной). По аналогии с фонемами (минимальными звуковыми единицами языка), Бирдвистелл ввёл понятие кинема (kineme) — минимальной единицы коммуникативного движения. По аналогии с морфемами — кинеморф (kinemorph) — комбинации кинем, несущей смысл.

Для систематического анализа Бирдвистелл использовал 16-миллиметровую съёмку. Он снимал реальные разговоры (домашние сцены, рабочие совещания, врачебные приёмы), потом просматривал плёнку покадрово, замедленно — на скорости 1–2 кадра в секунду вместо стандартных 24. Это позволяло разглядеть микродвижения, которые в реальном времени глаз не замечает: краткое сужение губ, мимолётный кивок, едва заметный поворот глаз.

К 1970 году Бирдвистелл подготовил итоговую монографию — «Kinesics and Context: Essays on Body Motion Communication» (University of Pennsylvania Press). В ней он попытался систематизировать всю накопленную базу: каталогизировать «кинемы американской культуры», построить «синтаксис» жестов, описать «грамматику» вместе с речью.

С работ Бирдвистелла в массовую культуру вошёл знаменитый тезис: «в личном разговоре 70–90 процентов информации передаётся невербально». Этот тезис до сих пор повторяется в популярных книгах по «языку тела». Реальная история цифр сложнее.

Бирдвистелл предполагал, что вербальная составляющая разговора (слова) несёт около 30–35 процентов социального содержания, остальное — невербалика (жесты, мимика, тон, поза). Альберт Мехрабиан в исследованиях 1967 года предложил знаменитую формулу «7-38-55»: 7% содержания передаётся словами, 38% — тоном голоса, 55% — мимикой. Но в оригинальных статьях Мехрабиан подчёркивал: эта формула получена в экспериментах с конкретным заданием — оценить эмоциональное состояние говорящего, когда слова и невербалика противоречат. Это не универсальная формула «языка тела».

Современный научный консенсус более осторожен. Доля невербальной коммуникации сильно зависит от ситуации: в торговых переговорах слова несут больше веса, в межличностном конфликте — невербалика. В кросс-культурных контактах при незнании языка — невербалика становится единственным каналом. Усреднённое «70-90%» — упрощение, рассчитанное на популярную аудиторию.

Любопытно, что сам Бирдвистелл, несмотря на свой пионерский вклад, оставался убеждённым культурным релятивистом. Он считал, что не существует универсальных жестов или выражений лица — каждая культура имеет свою собственную «грамматику движений», и человек из одной культуры не может «читать» человека из другой без специального обучения. В этом он расходился со своим современником Эдвардом Холлом, и категорически — с будущим Полом Экманом.

Дискуссия «универсалисты против релятивистов» в науке о чтении людей пройдёт через всю вторую половину XX века. Экман в 1967 году поставил эксперимент, который, по его мнению, окончательно решил спор в пользу универсалистов. В 2010-е годы Лиза Фельдман Барретт вернулась с систематической критикой и поставила экмановскую парадигму под сомнение. Об этом — в финальных главах.

Параллельно с Бирдвистеллом, в 1950–60-е годы, другой американский антрополог — Эдвард Твичел Холл (1914–2009) — разрабатывал собственное направление в изучении невербального поведения. Его специализацией стал не сам человек, а пространство вокруг него.

Холл получил докторскую степень в Колумбийском университете в 1942 году. В военные годы служил в армии в Иране и на Сайпане, после войны работал в Госдепартаменте США, обучая американских дипломатов «межкультурному поведению». Из этой практической работы выросла его главная идея: серьёзные дипломатические провалы часто происходят не из-за политических разногласий, а из-за невидимых правил поведения, которые носители разных культур не осознают, но интуитивно соблюдают.

В 1966 году Холл публикует «The Hidden Dimension» — «Скрытое измерение», программную книгу о пространстве и культуре. Главное методологическое нововведение — термин проксемика (от лат. proximus — ближайший), обозначающий систематическое изучение того, как люди используют пространство в социальной коммуникации.

Холл предложил классификацию четырёх дистанций, которые человек инстинктивно поддерживает в зависимости от типа отношения:

Интимная дистанция (0–46 см): расстояние любовников, родителей с маленькими детьми, врачей с пациентами. Внутри этой зоны слышно дыхание, чувствуется тепло тела. Вторжение чужого в интимную зону вызывает мгновенную инстинктивную тревогу.

Личная дистанция (46 см — 1,2 м): расстояние семейной кухни, дружеского разговора, конфиденциальной беседы. Можно протянуть руку и коснуться собеседника, но не приходится физически с ним контактировать.

Социальная дистанция (1,2 — 3,6 м): расстояние делового разговора, профессиональной встречи, общения с малознакомыми. Достаточно для того, чтобы видеть всю фигуру собеседника, но недостаточно для прикосновения.

Публичная дистанция (от 3,6 м и больше): расстояние лектора и аудитории, политика и народа, артиста и зала. Голос приходится повышать; мимические детали уже не видны; коммуникация переходит в режим «один к многим».

Холл подчёркивал: эти дистанции культурно специфичны. Североамериканцы и северные европейцы тяготеют к большим расстояниям; латиноамериканцы, арабы, средиземноморцы — к меньшим. Это порождает то, что Холл назвал «pursuit-flight pattern» (паттерн преследования-бегства): американец, разговаривая с арабом, инстинктивно отодвигается, чтобы установить «нормальную» дистанцию; араб же воспринимает это как холодность и придвигается; американец отодвигается ещё дальше; и так они «танцуют» через всю комнату, оба чувствуя, что что-то не так, но ни один не понимая, что именно.

«Каждый человек живёт в невидимой капсуле личного пространства. Когда эта капсула нарушена, реакция инстинктивна и часто враждебна, потому что её корни лежат в животной территории, в эволюционной системе защиты особи.»

Помимо проксемики, Холл сформулировал в 1976 году ещё одну важную классификацию — деление культур на высоко- и низкоконтекстные. В низкоконтекстных культурах (Германия, Швейцария, Скандинавия, англоязычные страны) большая часть смысла передаётся прямо в словах; что сказано, то и имеется в виду. В высококонтекстных культурах (Япония, Китай, арабский мир, отчасти Россия) большая часть смысла передаётся не словами, а ситуацией: молчанием, иерархией собеседников, временем суток, родственными отношениями. То, что сказано вслух, — это лишь видимая часть айсберга.

Для дипломатии и международного бизнеса эта классификация Холла оказалась чрезвычайно практической. Американский бизнесмен, приезжающий в Японию с прямой презентацией («Вот цифры, вот условия, мы хотим вашего согласия»), систематически проваливает переговоры. Японский партнёр считывает не только слова, но и тон, и иерархию команды, и время визита, и десятки других контекстных сигналов; американец же видит только слова. Холл стал в США самым востребованным консультантом по межкультурным переговорам, к нему обращались за консультацией Госдепартамент, Pentagon, ЦРУ.

Среди академических психологов середины XX века Сильван Соломон Томкинс (1911–1991) был фигурой в каком-то смысле провинциальной. Он работал не в Гарварде и не в Стэнфорде, а в Принстоне, потом в Ратгерс. Не имел крупных грантов, не возглавлял известных лабораторий. Но именно Томкинс провёл главный методологический разворот, без которого вся эпоха Экмана была бы невозможна.

В 1962 и 1963 годах Томкинс публикует первые два тома своего жизненного труда — «Affect, Imagery, Consciousness» (Springer, ещё два тома вышли в 1980-е). Главный тезис: эмоции — это не «культурные конструкты», а биологически запрограммированные аффекты, выраженные через лицо. Томкинс предлагает каталог девяти базовых аффектов:

1. Интерес-возбуждение (interest-excitement) — основной двигатель внимания и научения.
2. Удовольствие-радость (enjoyment-joy) — после успешного достижения цели.
3. Удивление-испуг (surprise-startle) — внезапная новая информация.
4. Страх-ужас (fear-terror).
5. Гнев-ярость (anger-rage).
6. Отвращение (disgust).
7. Презрение (contempt) — позже у Экмана отдельная категория, у Томкинса часть отвращения.
8. Стыд-унижение (shame-humiliation).
9. Дистресс-страдание (distress-anguish).

Каждый из этих аффектов, по Томкинсу, имеет специфический паттерн мышечной активности лица. Лицо — это не просто экран, на котором отражаются эмоции; это орган выражения, эволюционно «спроектированный» для коммуникации этих базовых сигналов другим членам стаи.

Среди наиболее необычных утверждений Томкинса было его заявление, что по доминирующему аффекту в «нейтральном» лице человека можно предсказать его политические убеждения. Левые, по Томкинсу, имеют доминирующий аффект интереса-возбуждения; правые — отвращения и стыда. Это утверждение звучало настолько странно, что молодой Пол Экман, аспирант Томкинса, в начале своей карьеры решил его экспериментально проверить — ожидая опровергнуть.

Эксперимент был простой: Экман показал фотографии лиц политических активистов левого и правого толка экспертам, обученным распознавать аффекты по методу Томкинса. Эксперты должны были «угадать» политическую ориентацию каждого изображённого. Результат, к удивлению Экмана, статистически превысил случайное угадывание. Это не было «доказательством», но было серьёзным аргументом в пользу того, что Томкинс прав в общем направлении: лицо несёт устойчивую информацию о внутренних предрасположенностях.

Томкинс никогда не был так знаменит, как его более известные ученики. Но именно через Пола Экмана, Кэррола Изарда (создателя похожей системы DAS), Дональда Натансона (психотерапевта, развившего теорию аффектов в клиническую дисциплину) — его идеи завоевали мейнстрим. К началу 1970-х годов «теория базовых аффектов» Томкинса стала доминирующей в психологии эмоций.

Главное методологическое следствие теории Томкинса — что нужно систематически измерять мышечную активность лица. До Томкинса исследователи эмоций изучали в основном самоотчёт испытуемых («Что вы сейчас чувствуете?»). Томкинс перевёл фокус с интроспекции на наблюдение. Это и определило траекторию Экмана и Фризена к созданию FACS — точной, до микрометров мышечного движения, системы кодирования лицевой экспрессии.

Пол Экман родился в 1934 году в Вашингтоне. С раннего детства он отличался серьёзностью и аналитическим складом ума: в 15 лет поступил в Чикагский университет (по программе для одарённых детей), в 19 окончил его, в 24 защитил докторскую диссертацию по клинической психологии в Аделфийском университете. После двух лет военной службы в качестве клинического психолога в форт-Дикс он в 1958 году получил позицию в Медицинском центре Лангли Портера в Сан-Франциско — одном из ведущих психиатрических исследовательских центров США.

В 1965 году Экман получил грант от ARPA (Advanced Research Projects Agency, тогда — Министерство обороны США, позднее переименовано в DARPA) на исследование «невербальной коммуникации, связанной с обманом». Грант был частью военно-разведывательной программы: в условиях Холодной войны американская разведка остро нуждалась в инструментах детекции лжи на допросах перебежчиков и подозреваемых в шпионаже.

Экман решил, что прежде чем искать «сигналы обмана», нужно установить базовый вопрос: универсальны ли вообще выражения эмоций у людей, или они культурно специфичны? Если универсальны — есть надежда на универсальные индикаторы обмана. Если культурно специфичны — каждый язык эмоций надо изучать заново.

В 1967 году Экман с антропологом-куратором Кэрол Тейр и врачом Дэвидом Гайдушеком отправился в Папуа-Новую Гвинею, в высокогорные районы провинции Восточный Хайлендс, к племени форе (Fore). На тот момент форе оставались одной из самых изолированных групп — их регулярный контакт с европейской цивилизацией начался только в 1953 году, через австралийскую колониальную администрацию. Большинство взрослых форе не умели читать, никогда не видели фильмов, не имели зеркал.

Метод эксперимента был прост. Экман показывал испытуемым набор фотографий — лица американцев и европейцев с разными выражениями (счастье, грусть, гнев, страх, удивление, отвращение). Параллельно он рассказывал короткую историю: «Этот человек только что услышал, что умерла его дочь» или «Этот человек встретил старого друга после долгой разлуки». Задача испытуемого — выбрать фотографию, лучше всего соответствующую истории.

Если бы выражения лица были культурно специфичны, форе не смогли бы правильно сопоставить фотографии с историями: какой им смысл в «гневном лице» американца? Но форе сопоставили выражения с историями с точностью, статистически почти равной точности американских и европейских испытуемых. Грусть американца была для форе грустью. Гнев — гневом. Удивление — удивлением.

Скептики предсказуемо возразили: форе могли уже видеть фотографии (через миссионеров, через журналы); могли быть знакомы с американскими стереотипами выражений. Экман провёл обратный эксперимент: попросил самих форе изобразить эмоции на лице — «Покажи, как выглядит человек, у которого умерла дочь». Записал результат на фотоплёнку. Привёз фотографии в США. Показал американским студентам с той же задачей: «Что эта фотография изображает?» Американцы правильно определили эмоции форе — с той же статистической точностью.

Это был, по мнению Экмана, окончательный аргумент в пользу универсальности. Семь базовых эмоций — радость, грусть, гнев, страх, удивление, отвращение, презрение (последнее Экман добавит в каталог только в 1990-х после дополнительных кросс-культурных исследований) — выражаются на лице одинаково во всех изученных культурах.

В 1969 году Экман с Фризеном опубликовали статью «Pancultural Elements in Facial Displays of Emotion» в журнале Science. Эта статья стала одной из самых цитируемых в психологии второй половины XX века. К началу 1970-х годов эксперимент с форе считался экспериментальной валидацией Дарвина: универсальность базовых эмоций была эмпирически доказана.

Критика, конечно, продолжилась. Бирдвистелл публично возражал. Маргарет Мид через своих учеников оспаривала методологию. В 2010-е годы Лиза Фельдман Барретт инициирует новую волну критики экспериментальной парадигмы Экмана — но об этом в главе 16. Однако к 1980-м годам мейнстрим академической психологии однозначно встал на сторону универсалистов.

«Лицо говорит на одном языке, на котором все люди говорят с рождения. Мы рождаемся со словарём из семи базовых эмоций, и этот словарь не меняется от того, где мы родились — в Бронксе или в горах Папуа.»

После триумфа в Папуа-Новой Гвинее Экман и его соратник Уоллес Фризен (1933–2014) поставили себе следующую задачу: создать точную, объективную, воспроизводимую систему измерения мимических выражений. До них психологи описывали выражения общими словами («радостное лицо», «удивлённое лицо»). Этого было недостаточно: разные исследователи кодировали одно и то же выражение по-разному, и сравнить их данные было невозможно.

Семь лет — с 1971 по 1978 — Экман и Фризен работали над системой кодирования. Они сидели перед зеркалом, сокращая по отдельности каждую мимическую мышцу. Они изучали анатомию лица под руководством анатома Карла-Хермана Хйортcйо, написавшего раньше малоизвестную книгу о лицевых мышцах. Они снимали тысячи часов видеоплёнки.

Результатом работы стала Facial Action Coding System (FACS), опубликованная в 1978 году в виде учебника-руководства (Consulting Psychologists Press). FACS — это каталог из 46 «единиц действия» (Action Units, AU). Каждая AU соответствует движению одной анатомической мышцы или функционально связанной группы мышц. Любое выражение лица можно описать как комбинацию активных AU.

Несколько примеров:

— AU1: Inner Brow Raiser — поднимание внутренней части бровей. Активна frontalis pars medialis. Сигнал грусти, тревоги, печали.
— AU2: Outer Brow Raiser — поднимание внешней части бровей. Активна frontalis pars lateralis. Сигнал удивления.
— AU4: Brow Lowerer — сведение и опускание бровей. Активны corrugator supercilii + depressor supercilii. Сигнал гнева, концентрации.
— AU6: Cheek Raiser — поднимание щёк и сужение глаз (морщинки «гусиные лапки»). Активна orbicularis oculi pars orbitalis. Та самая «улыбка Дюшена».
— AU12: Lip Corner Puller — растягивание уголков рта. Активна zygomaticus major. Сигнал радости.
— AU15: Lip Corner Depressor — опускание уголков рта. Активна depressor anguli oris. Сигнал грусти.
— AU43: Eyes Closed — закрытие глаз.
— AU45: Blink — мигание.

Базовые эмоции по FACS описываются как комбинации:

— Подлинная радость = AU6 + AU12. Без AU6 — это социальная улыбка, не радость.
— Грусть = AU1 + AU4 + AU15. Внутренние брови подняты, в середине сведены, уголки рта опущены.
— Гнев = AU4 + AU5 + AU7 + AU23. Брови сведены, веки напряжены, губы сжаты.
— Страх = AU1 + AU2 + AU4 + AU5 + AU20 + AU26. Брови подняты и сведены, рот растянут горизонтально.
— Удивление = AU1 + AU2 + AU5 + AU26. Брови подняты, глаза широко открыты, челюсть отвисает.
— Отвращение = AU9 + AU15 + AU16. Морщины на носу, опущенные уголки рта.
— Презрение = AU14 (унилатеральная, на одной стороне). Асимметричное приподнимание уголка рта.

Чтобы стать сертифицированным FACS-кодировщиком, нужно пройти 120-часовой курс обучения и сдать практический экзамен. На 2020 год в мире насчитывалось около 300 сертифицированных кодировщиков. Это узкий профессиональный круг.

FACS стал стандартом не только в академической психологии. Pixar и DreamWorks использовали FACS для анимации лиц своих персонажей в фильмах «Шрек», «История игрушек», «В поисках Немо». Каждая анимированная улыбка героя — это конкретная комбинация AU. Современные компьютерные алгоритмы распознавания эмоций (Affectiva, Microsoft Face API, Apple ARKit) тренируются на разметке по FACS. В клинической психиатрии FACS используется для диагностики депрессии (где AU6, та самая «улыбка Дюшена», систематически отсутствует), аутизма, болезни Паркинсона (где общая мимическая активность снижена).

Главное практическое открытие Экмана и Фризена случилось в 1969 году в кинопросмотровом зале Центра психофизиологических исследований Сан-Франциско. Они изучали 12-минутную видеозапись клинического интервью с молодой женщиной — звали её «Мэри» в анонимизированных публикациях, — которая поступила в психиатрическую больницу после попытки суицида.

Психиатр интервьюировал Мэри о её состоянии. Она улыбалась, шутила, говорила, что чувствует себя «гораздо лучше». Заявила, что хочет уехать на выходные домой — мол, муж и дети ждут. Психиатр, наблюдавший интервью в реальном времени, не заметил тревожных сигналов. На основании беседы он был готов одобрить отпуск.

Перед окончательным решением запись Мэри попросили посмотреть Экмана. Они с Фризеном просматривали плёнку покадрово, в замедленном режиме, как Бирдвистелл когда-то смотрел свои антропологические записи. И увидели то, чего психиатр в реальном времени увидеть не мог. Между «улыбающимися» кадрами Мэри, между её ровными ответами, мелькало — на одну сорок-четвёртую секунды — выражение полного отчаяния. Сведённые внутренние брови (AU1+AU4), искажённый рот (AU15), сжатые веки. Классическая комбинация глубокой грусти и страдания.

Это длилось 40 миллисекунд — меньше, чем мигнуть глазом. В реальном времени глаз не успевал это зарегистрировать. Но плёнка зафиксировала. Если бы Мэри отпустили на выходные, она почти наверняка убила бы себя.

Дальнейшие исследования Экмана и Фризена показали: такие микровыражения — вспышки эмоции длительностью 40–200 миллисекунд (одна двадцать пятая — одна пятая доли секунды) — возникают у любого человека, переживающего сильную эмоцию, которую он сознательно пытается подавить. Психологическая природа явления такова: сознательное намерение подавить эмоцию работает с задержкой. Лимбическая система запускает мышечную программу выражения за 50–100 мс до того, как кортикальные центры успевают её «погасить». В этот промежуток истинное эмоциональное состояние «прорывается» на лицо.

Микровыражения, по Экману, обладают тремя ключевыми свойствами: (1) они непроизвольны — намеренно их вызвать нельзя; (2) они отражают истинную эмоцию, а не социально приемлемую маску; (3) они универсальны — те же AU работают в Папуа-Новой Гвинее, в Москве и в Нью-Йорке.

С 1990-х годов Экман разрабатывал тренинговые программы для распознавания микровыражений. Главные продукты:

— METT (Micro-Expression Training Tool), 2002 — компьютерная программа, которая в течение часа обучает распознавать семь базовых микровыражений. Эффект статистически воспроизводим в десятках независимых исследований: точность распознавания вырастает с 30% (без тренинга) до 75–80% (после).

— SETT (Subtle Expression Training Tool) — обучение распознаванию «тонких» выражений длиной 200–500 мс, которые человек не подавляет, но и не «надевает» полностью.

Эти программы стали стандартом в учебных курсах ЦРУ, FBI Academy в Куонтико, израильского Моссада, британской MI5, американского Transportation Security Administration (TSA). Программа TSA «Screening of Passengers by Observation Techniques» (SPOT), запущенная в 2003 году в американских аэропортах и обошедшаяся налогоплательщикам в 2 миллиарда долларов до её закрытия в 2019 году, частично основывалась на тренинге распознавания микровыражений. Об эффективности SPOT мы поговорим в главе 17 — она не была впечатляющей.

В 2009 году телеканал Fox запустил сериал «Lie to Me» с Тимом Ротом в роли «доктора Лайтмана» — психолога-консультанта, способного по микровыражениям определять ложь и истину в любом интервью. Экман был научным консультантом сериала. Это в значительной степени популяризировало само понятие микровыражений в широкой публике, хотя и создало преувеличенные ожидания: реальный человек, даже после двух лет тренировок, в лучшем случае достигает 80% точности — далеко не «доктора Лайтмана», который всегда прав.

Сам Экман в своих публикациях и интервью настойчиво повторяет: «микровыражение — не доказательство лжи; это лишь сигнал того, что человек испытывает сильную эмоцию, которую пытается подавить». Эта эмоция может быть и ложью, и страхом перед допросом, и просто стеснением. Микровыражение — это «горячая точка», требующая дальнейшего исследования, а не приговор.

Параллельно с экспериментальной психологией Экмана в начале 1970-х годов в США формируется другая, прикладная ветвь науки о чтении людей — криминальный профайлинг. Местом её рождения стала Академия ФБР в Куонтико (штат Виргиния), а основоположниками — небольшая группа специальных агентов, начавшая с того, что они сами называли «непрофессиональным любопытством».

В 1972 году агент ФБР Хоуард Тетен (1932–2018), ветеран Корейской войны, в 1962 году прошедший курс психиатрии при Северо-Западном университете, начал в академии в Куонтико преподавать курс «Applied Criminology» — «Прикладная криминология». Идея курса была простая: научить полицейских применять психологические принципы к расследованию насильственных преступлений. Параллельно с Тетеном работал агент Пэт Маланни, бывший психолог-консультант ВВС.

В том же 1972 году Тетен и Маланни оформили работу в формальное подразделение — Behavioral Science Unit (BSU), первое в мире официальное правительственное подразделение по поведенческому анализу преступлений. Бюджет был скромный, штат — 5–6 человек, размещение — в подвальном помещении академии. Куонтикский подвал, как его потом называли, через десять лет станет одним из самых знаменитых мест в американской криминалистике.

Главное методологическое достижение раннего BSU — исследование 36 серийных убийц, проведённое в 1976–1979 годах двумя агентами: Робертом Ресслером (1937–2013) и Джоном Дугласом (р. 1945).

Дуглас и Ресслер посетили в общей сложности 36 заключённых серийных и массовых убийц в американских тюрьмах. Среди них были самые знаменитые «звёзды» американского криминала: Тед Банди (убил минимум 30 женщин в 1974–1978 годах), Эдмунд Кемпер («Co-Ed Killer», убил восемь женщин включая собственную мать в 1972–1973 годах), Чарльз Мэнсон (вдохновитель банды, убившей актрису Шэрон Тейт в 1969 году), Ричард Спек (убил восемь молодых медсестёр в Чикаго в 1966 году), Дэвид Берковиц («Сын Сэма», убил шесть человек в Нью-Йорке в 1976–1977 годах), Джон Уэйн Гэйси («Killer Clown», 33 жертвы в Чикаго в 1972–1978 годах).

Каждое интервью длилось от четырёх до восьми часов. Дуглас и Ресслер использовали полуструктурированный опросник: детство (отношения с родителями, школьные годы, первые сексуальные опыты), психологические особенности (фобии, навязчивости, фантазии), история первых преступлений, методология убийств, отношения с жертвами, способ сокрытия следов, отношения с полицией и медиа.

Главный аналитический результат исследования — типология двух базовых типов серийных убийц:

Организованный преступник (Organized Offender). IQ выше среднего, нередко университетское образование. Социально компетентен, работает на постоянной работе, женат или в отношениях, имеет детей. Планирует преступления заранее, выбирает жертв осознанно по определённому профилю, использует оружие, привезённое с собой, контролирует жертву во время преступления (часто связывая её), оставляет минимум физических следов, иногда забирает «трофеи» (части одежды, украшения, личные вещи жертвы). Тед Банди — классический пример организованного типа.

Дезорганизованный преступник (Disorganized Offender). IQ ниже среднего, нестабильная социальная адаптация, безработный или в маргинальных профессиях, одинок, проблемы с отношениями. Преступления импульсивные, без планирования; жертва — кто оказался под рукой; оружие — что нашлось на месте преступления; контроля над жертвой нет, поэтому много следов борьбы; могут быть мутиляции, посмертные манипуляции с телом, признаки психотического срыва. Эдмунд Кемпер до своего «превращения» в организованного, после первых импульсивных убийств родителей, — пример дезорганизованного типа.

Эта типология вышла в учебники ФБР в 1979 году под названием «Criminal Profiling: A Viable Investigative Tool Against Violent Crime» (статья Дугласа и Ресслера в FBI Law Enforcement Bulletin). К 1980-м годам типология распространилась по правоохранительным органам всего англоязычного мира и стала стандартом криминального анализа.

В 1985 году BSU было расширено до уровня National Center for the Analysis of Violent Crime (NCAVC) — Национального центра анализа насильственных преступлений. В рамках NCAVC заработала система VICAP (Violent Criminal Apprehension Program) — централизованная база данных США по нераскрытым насильственным преступлениям. Полиция любого штата могла направить в VICAP детали нераскрытого убийства, и система автоматически искала по своей базе сходные случаи в других штатах — для выявления возможных серийных связей.

К 2020 году VICAP содержала данные более чем по 130 000 нераскрытым насильственным преступлениям. С её помощью идентифицированы серийные убийцы, действовавшие на территории нескольких штатов, — то, что до её существования было практически невозможно из-за разобщённости юрисдикций.

В 1995 году Джон Дуглас в соавторстве с журналистом Марком Олшейкером выпустил книгу «Mindhunter: Inside the FBI's Elite Serial Crime Unit» — мемуары двадцати с лишним лет работы в BSU. Книга стала бестселлером и легла в основу одноимённого сериала Netflix (2017, режиссёр Дэвид Финчер), в котором роль молодого Дугласа сыграл Джонатан Грофф. Сериал, несмотря на художественные вольности, в общих чертах достаточно точно передаёт реальную методологию BSU и атмосферу куонтикского подвала 1970-х годов.

«Поведение отражает личность. Если ты понимаешь, как преступник вёл себя на месте преступления, ты можешь сделать выводы о том, каков он был как ребёнок, каковы его отношения с семьёй, как он зарабатывает на жизнь, какую машину водит.»

Одна из самых ярких иллюстраций возможностей и пределов криминального профайлинга — дело BTK Killer, серийного убийцы из Уичиты (штат Канзас), действовавшего с 1974 по 1991 годы и арестованного только в 2005 году. История этого дела — это история одновременно успеха ФБР-профайлинга и поражения полицейского расследования.

15 января 1974 года в Уичите были найдены тела четырёх членов семьи Отеро: Йозефа Отеро, его жены Юлии и двух их детей — 9-летнего Йозефа-младшего и 11-летней Жозефины. Все четверо были связаны электропроводом и удушены. Жозефина повешена в подвале на крюке. Эта четверная семейная казнь шокировала Канзас и привлекла внимание ФБР.

В течение следующих семнадцати лет — с 1974 по 1991 — преступник убил в Уичите ещё шесть женщин: Кэтрин Брайт (апрель 1974, выжила несмотря на удушение), Ширли Виан (март 1977), Нэнси Фокс (декабрь 1977), Мэрин Хедж (апрель 1985), Вики Веголь (сентябрь 1986), Долорес Дэвис (январь 1991). Каждое убийство имело общий почерк: проникновение в дом, перерезание телефонных линий, связывание жертвы, длительная психологическая пытка, удушение с замедлением до клинической смерти и возвращением к жизни (несколько раз подряд) для прямого наблюдения процесса умирания. Этот ритуальный «контроль времени смерти» и дал имя серийнику.

В октябре 1974 года, через десять месяцев после убийства Отеро, преступник отправил в местную газету «Wichita Eagle» письмо с подробностями преступления, неизвестными широкой публике. В письме он называл себя «BTK Strangler» — «Bind, Torture, Kill» («Связать, Пытать, Убить»). Письмо подтвердило, что он — автор убийств. Это стало стандартом его методологии: после каждого нового убийства BTK отправлял в газеты, на радиостанции, в полицию письма с деталями, иногда — с приложенными частями одежды жертв, со снимками связанных жертв, с самодельными «коронами», подписанными его прозвищем.

В 1979 году по запросу полиции Уичиты ФБР подключило к делу BSU. Роберт Ресслер составил психологический профайл предполагаемого убийцы. Главные пункты:

— Белый мужчина, возраст 35–45 лет на момент составления профайла (1979); следовательно, родился около 1934–1944.
— Имеет образование выше среднего, скорее всего колледж.
— Социально компетентен; работает на постоянной работе; женат или в отношениях.
— Имеет навязчивую потребность в контроле и публичном признании. Письма в прессу — признак потребности в славе.
— Скорее всего служил в вооружённых силах, обладает навыками вязания узлов и обращения с верёвками.
— Имеет интерес к фотографии и съёмке (на основании фотографий, найденных в связке с одной из жертв).
— Любитель порядка и ритуала. Работает на государственной или муниципальной службе.
— Член местной церковной общины, что обеспечивает ему «обложку» нормального человека.

Этот профайл был распространён среди детективов Уичиты в 1979 году. Расследование, однако, не дало результатов. С 1991 года BTK замолк, исчез из новостей. Многие в Уичите решили, что он либо умер, либо уехал.

В январе 2004 года BTK неожиданно возобновил переписку с полицией Уичиты. Прислал пакет с фотографиями давно убитой Вики Веголь и сувенирами с других преступлений. В течение 2004 года прислал более десяти подобных пакетов. В одном из них — в феврале 2005 года — была дискета с печатным текстом.

BTK задал в письме вопрос: «Можно ли отследить дискету?» Полиция через адвоката, ведущего переписку с медиа, ответила: «Нет, нельзя». BTK поверил и прислал дискету. На самом деле метаданные документа, записанного на дискете, содержали имя пользователя Dennis и упоминание Lutheran Church of Christ — Лютеранской церкви в Парк-Сити (пригороде Уичиты).

Полиция проверила церковный комитет. Главой комитета оказался Деннис Линн Рейдер (родился в 1945 году) — 60-летний инспектор по нарушениям при выгуле собак в местной мэрии. Женат, отец двоих взрослых детей, активный лютеранин, бывший сержант ВВС (1966–1970). Полиция взяла на анализ ДНК у его дочери — образцы из медицинской карты в студенческой клинике Канзасского университета — и сопоставила с ДНК, собранной с мест преступления. Совпадение.

25 февраля 2005 года Рейдер был арестован при выезде с работы. Через несколько часов в полицейском участке он начал признаваться. В августе 2005 года получил 10 пожизненных сроков. Право на досрочное освобождение — не раньше 2180 года (то есть никогда).

После ареста стало возможно сравнить профайл 1979 года с реальным Рейдером. Совпадения оказались поразительными:

— Возраст: профайл 35–45 в 1979 — Рейдер в 1979 был 34-летним (близко).
— Белый, женатый, с детьми — да.
— Образование колледжа — да (Wichita State University, степень по уголовному правосудию).
— Военная служба — да (4 года в ВВС).
— Интерес к фотографии — да, активно фотографировал свои преступления.
— Работа в государственной/муниципальной службе — да (инспектор муниципалитета).
— Член церковной общины — да (председатель комитета лютеранской церкви).
— Навыки вязания узлов — да (опыт скаута и военной службы).

Профайл оказался почти полностью правильным. Если бы в 1979 году полиция Уичиты систематически проверяла всех мужчин в этих демографических категориях, Рейдер мог быть найден на 25 лет раньше. Дело BTK стало хрестоматийным примером эффективности профайлинга — и одновременно его пределов: профайл, каким бы точным он ни был, бесполезен, если у полиции нет инструмента систематической проверки подозреваемых, подходящих под профайл.

Другой великий кейс американского криминального профайлинга XX века — дело Унабомбера. Если в случае BTK расследование зашло в тупик, несмотря на правильный профайл, то в случае Унабомбера расследование тоже зашло в тупик, но в финале было решено благодаря неожиданному инструменту — судебной лингвистике.

С мая 1978 по апрель 1995 года в США произошли 16 взрывов почтовыми посылками. Жертвами стали трое погибших и 23 раненых. Цели подбирались тщательно: учёные-инженеры в университетах (Northwestern, Berkeley, Vanderbilt, Yale), владельцы магазинов компьютерной техники, авиалинии (один взрыв на борту самолёта American Airlines в ноябре 1979 года; жертв не было, потому что бомба сработала недостаточно мощно). Прозвище «UNA» в кодовом названии расследования ФБР означало «University & Airline Bomber» — «Бомбардировщик университетов и авиалиний».

ФБР вело расследование 17 лет. В нём участвовали более 150 агентов, было опрошено более 25 000 свидетелей, проверено десятки тысяч подозреваемых, потрачено более 50 миллионов долларов. Дело Унабомбера стало самым дорогостоящим расследованием в истории ФБР. Никаких результатов не было: о преступнике не было известно ничего, кроме того, что он умеет собирать самодельные взрывные устройства и присылает их по почте по всей стране.

В апреле 1995 года ФБР получило от Унабомбера ультиматум: если в течение трёх месяцев в New York Times или Washington Post будет опубликован его манифест — текст под названием «Industrial Society and Its Future» («Индустриальное общество и его будущее»), около 35 000 слов — он прекратит атаки. В противном случае атаки продолжатся.

Решение публиковать манифест было принято после длительной дискуссии в ФБР и в редакциях газет. Аргументы «за»: публикация может дать общественности возможность узнать стиль автора, выявить его. Аргументы «против»: создаётся опасный прецедент, поощряющий террористов к шантажу СМИ. В итоге, по совету ФБР и при согласии генерального прокурора Джанет Рено, манифест был опубликован 19 сентября 1995 года совместно New York Times и Washington Post.

Манифест был длинной (35 000 слов!) систематической критикой технологического прогресса. Основные тезисы: индустриальная революция и технологии разрушают человеческую природу; современное общество производит несвободу и психологический дистресс под видом «процветания»; единственный путь восстановления свободы — отказ от технологий и возврат к примитивному состоянию. Стиль был тщательно выстроенный, академический, с явной начитанностью в социальной теории, философии, истории науки.

Манифест прочитал, среди миллионов других, Дэвид Качинский — 45-летний социальный работник в Скенектади (штат Нью-Йорк). Дэвид был младшим братом Теодора Качинского — затворника, жившего в горной хижине в Линкольне (Монтана). Тед был старшим братом, бывшим математиком, в 1971 году бросил академическую карьеру в Калифорнийском университете в Беркли и уехал в Монтану жить в полной изоляции от современной цивилизации. Все 25 лет, прошедшие с того момента, он переписывался с семьёй и время от времени получал переводы от родителей — но никто из родственников ни разу не приезжал к нему в гости.

Читая опубликованный манифест, Дэвид заметил знакомый стиль. Те же характерные выражения, что он встречал в письмах брата. Та же фразеология. Те же темы — критика технологии, отчуждение современного человека от природы, утрата свободы. Та же странная орфография («chilling effect» в нестандартных контекстах, «cool» как наречие, идиосинкратическая пунктуация). Дэвид и его жена Линда долго раздумывали; в конце концов через семейного адвоката Энтони Бизулья они сообщили о подозрении в ФБР в феврале 1996 года.

К работе подключился Джеймс Фитцджеральд (р. 1953), профайлер ФБР с лингвистическим бэкграундом, тогда работавший в Behavioral Analysis Unit. Фитцджеральд провёл систематическое сравнение языка манифеста с языком сохранившихся писем Теда Качинского из периода Беркли (1967–1969).

Совпадений оказалось много. Качинский писал по-британски: «analyse» вместо «analyze», «labour» вместо «labor», «centre» вместо «center» — нетипично для американского английского, особенно для уроженца Иллинойса. Те же редкие фразы: «cool-headed logicians», «you can't eat your cake and have it too» (с инвертированным порядком «eat ... have» вместо стандартного «have ... eat»). Те же синтаксические паттерны: длинные параллельные конструкции с тремя обобщающими членами; систематические сноски-комментарии в скобках.

Фитцджеральд представил судье ордерное заявление, в котором лингвистический анализ был главным аргументом. Это был один из первых случаев в американской судебной практике, когда forensic linguistics стала основанием для выдачи ордера на обыск.

3 апреля 1996 года федеральные агенты вошли в одинокую хижину в Линкольне, Монтана. Хижина 3×3 метра, без электричества, без водопровода, без отопления (кроме железной печки). Внутри они нашли всё необходимое для подтверждения: 35 000 слов оригинального манифеста, рукописные дневники с подробным описанием каждой бомбы (где собрана, кому послана, как сработала), готовая, заряженная, но не отправленная бомба под кроватью, инструменты, химикаты для взрывчатки.

Теодор Качинский (р. 1942), сын чикагских иммигрантов из Польши, в 16 лет поступил в Гарвардский университет (на полной стипендии), окончил его в 1962 году, защитил докторскую по математике в Мичиганском университете в 1967 году, получил позицию ассистент-профессора в Беркли (одно из самых престижных назначений для молодого математика США того года). Через два года, в 1969-м, неожиданно ушёл из академии без объяснения. С 1971 года жил в Монтане в полной изоляции.

В январе 1998 года Качинский был осуждён на пожизненный срок без права на УДО. Признал свою вину в обмен на отказ прокуратуры от смертной казни. Содержался в федеральной тюрьме сверхвысокой безопасности ADX Florence (Колорадо). Умер 10 июня 2023 года.

Дело Унабомбера сделало forensic linguistics общепризнанной криминалистической методикой. К началу 2000-х годов в США, Великобритании, Австралии возникли специализированные кафедры. Главные авторитеты — Роджер Шай (Джорджтаунский университет), Малколм Култхард (Бирмингемский университет), Кэрол Чейски (Хофстра).

Методы forensic linguistics сегодня применяются в анализе угрожающих писем, в установлении авторства анонимных публикаций (включая статьи в социальных сетях), в выявлении плагиата, в идентификации языка-первоисточника при переводе. Базы данных «лингвистических отпечатков» — стилистических предпочтений, синтаксических паттернов, идиосинкратической орфографии — стали такой же фундаментальной частью криминалистики XXI века, как дактилоскопия в XX веке.

Самая распространённая в США полицейская методика допроса в XX веке — Reid Technique. Её разработал чикагский полицейский Джон Рид (1910–1982). В 1947 году Рид основал собственную фирму John E. Reid & Associates — частное консалтинговое агентство, обучающее полицейских допросным техникам. В 1962 году вместе с профессором юриспруденции Северо-Западного университета Фредом Инбау он опубликовал классическое руководство «Criminal Interrogation and Confessions». К 2020-м годам это руководство пережило 5 переизданий; через школу Reid прошло более 500 000 полицейских в США, Канаде и других англоязычных странах.

Reid Technique — пошаговая процедура из 9 этапов, проводимая профессионально обученным следователем в специально оборудованной комнате:

Шаг 1. Прямая конфронтация. Следователь усаживает подозреваемого в комнату, говорит спокойно, уверенно: «Мы знаем, что это сделали вы. У нас есть доказательства». Никаких сомнений в формулировке. Цель — установить психологическое преимущество, лишить подозреваемого надежды.

Шаг 2. Тематическая разработка. Следователь предлагает «понимающую» интерпретацию: «Я понимаю, почему вы это сделали. На вашем месте я бы поступил так же. Деньги нужны были на лечение мамы, я знаю. Не отрицайте — это нормальная человеческая реакция». Цель — снизить психологическое сопротивление через рационализацию.

Шаг 3. Не позволять отрицания. Когда подозреваемый пытается сказать «я не делал этого», следователь немедленно его перебивает: «Я знаю, что вы делали. Давайте не будем тратить время на отрицания». Прямые отрицания не допускаются.

Шаг 4. Преодолеть возражения. Если подозреваемый пытается выдвинуть конкретные алиби или объяснения, следователь систематически их отвергает: «Это не работает. Мы проверили. Этого не было» (независимо от того, проверяли ли они).

Шаг 5. Удержать внимание. Сократить дистанцию: следователь придвигает стул ближе, наклоняется вперёд, использует прикосновение к руке подозреваемого. Цель — создать ощущение интимности, давления, неизбежности.

Шаг 6. Распознать настроение. Когда подозреваемый начинает «сдавать» — плакать, опускать глаза, говорить медленнее — следователь переключается на сочувствие. Это критический момент: «сломанного» подозреваемого нужно довести до признания.

Шаг 7. Альтернативный вопрос. Классический Reid-приём. Следователь предлагает подозреваемому выбор из двух плохих вариантов: «Это было заранее запланировано или произошло случайно, в порыве?» Любой из этих ответов — это уже признание факта преступления. Если подозреваемый говорит «в порыве», он автоматически признаётся.

Шаг 8. Устное признание в деталях. Зафиксировав факт признания, следователь добивается подробного рассказа о деталях: где было оружие, в какое время, что говорилось.

Шаг 9. Письменная фиксация. Запись признания на видео и/или в письменной форме за подписью подозреваемого.

Reid Technique также включает обучение распознаванию «поведенческих признаков виновности». Согласно руководству Reid, виновный подозреваемый систематически демонстрирует: избегание зрительного контакта, скрещенные руки или ноги (защитные позы), сухость во рту с признаками жажды, нервозную двигательную активность (постукивание ногой, перебирание пальцами), уклончивые ответы, повторение вопросов следователя перед ответом (тактика выигрыша времени), просьбы о туалете или воде в моменты решающих вопросов.

Эти «индикаторы» преподавались в академиях полиции десятилетиями. Проблема была в том, что научных доказательств их предсказательной силы Reid Technique так и не предоставила. Большинство «индикаторов» оказалось коррелирующим с тревогой допрашиваемого, а не с его виной. А тревога есть у любого человека, оказавшегося под систематическим психологическим давлением — особенно у невиновного, который не понимает, в чём его обвиняют.

В 1992 году адвокаты Барри Шек и Питер Нойфельд основали в Нью-Йорке Innocence Project — неправительственную организацию, использующую ДНК-анализ для пересмотра дел осуждённых, утверждающих свою невиновность. За 30 лет работы Innocence Project и его аффилиаты добились пересмотра и оправдания более 375 человек, осуждённых в США за тяжкие преступления, включая 21 человека, ожидавших смертной казни.

Главный системный вывод из работы Innocence Project: примерно в 30% случаев реабилитированных невиновных были признания. Невиновные люди подписывали под Reid-допросом признания в преступлениях, которых не совершали. Особенно уязвимы: подростки (статистика показывает, что подростки в 3–4 раза чаще признаются ложно), психически уязвимые (низкий IQ, тревожные расстройства), физически уставшие, лишённые сна, не имеющие адвоката.

Самый знаменитый кейс — «Central Park Five» (1989). Пятеро подростков (четверо афроамериканцев, один латиноамериканец, в возрасте 14–16 лет) были осуждены за изнасилование в Центральном парке Нью-Йорка после Reid-допросов длиной 14–30 часов. Все пятеро дали записанные на видео признания. Все пятеро отбыли сроки от 7 до 13 лет. В 2002 году настоящий преступник — серийный насильник Матиас Рейес — признался в этом преступлении, и ДНК-тест подтвердил его вину. Пятеро невиновных были реабилитированы и получили общую компенсацию 41 миллион долларов от Нью-Йорка.

Профессор психологии Саул Кассин (John Jay College of Criminal Justice) — главный академический критик Reid-технологии. В книге «Duped: Why Innocent People Confess and Why We Believe Their Confessions» (2022) Кассин систематизировал три механизма ложных признаний:

1. Добровольные ложные признания — патологические, психически больные люди, признающиеся в преступлениях ради внимания. Это малая доля.

2. Подчинённые ложные признания — невиновный признаётся, чтобы прекратить мучительный допрос, надеясь оправдаться в суде. После 12-часового допроса без сна большинство людей готовы подписать почти что угодно за обещание прекращения допроса.

3. Интернализованные ложные признания — самый тревожный случай. Невиновный после длительного допроса сам начинает верить, что совершил преступление. Особенно характерно для подростков, психически уязвимых, людей с низкой самооценкой. Допросный метод Reid систематически усиливает этот эффект через «тематические рационализации» (шаг 2): «Я понимаю, почему вы это сделали».

В 2017 году произошло событие, шокировавшее американскую полицейскую общественность. Wicklander-Zulawski & Associates — одна из крупнейших школ допросной техники в США, на протяжении 30 лет обучавшая полицейских вариантам Reid-метода, — публично заявила, что отказывается от классической Reid Technique. В пресс-релизе компания написала: «Мы больше не считаем, что метод соответствует научному стандарту. Современная психология допроса требует другого подхода — основанного на сборе информации, а не на получении признания».

Reid Technique продолжает использоваться в США и Канаде, но её академический и профессиональный статус продолжает снижаться. Альтернативный подход — британская PEACE-модель — постепенно завоёвывает международное признание.

Британский ответ Reid-технологии вырос из конкретного кризиса в системе уголовного правосудия Англии. В 1989–1991 годах британский Апелляционный суд один за другим отменил приговоры в трёх знаменитых делах: Guildford Four (четверо ирландцев, осуждённых в 1975 за взрыв пабов в Гилфорде; ложные признания получены под пыточными допросами в Скотленд-Ярде), Birmingham Six (шестеро ирландцев, осуждённых в 1975 за взрыв пабов в Бирмингеме; те же ложные признания), Maguire Seven (семеро членов семьи Магуайр, осуждённых за хранение взрывчатки на основании фальсифицированной химической экспертизы).

Все эти дела были связаны с антитеррористическим расследованием, и все они выявили систематическую проблему: британская полиция получала признания методами, которые в 1989–1991 годах общество признало неприемлемыми. Шок от этих реабилитаций породил радикальную реформу системы допросных техник.

Модель PEACE, разработанная в 1992 году совместно британской полицией, психологическим академическим сообществом (Эрик Шепарда, Грэма Парк), и Хоум Офисом, — это аббревиатура из пяти этапов допроса:

P — Planning & Preparation (Планирование и подготовка). Перед началом допроса следователь готовит конкретные вопросы, изучает имеющиеся улики, определяет цели интервью. В отличие от Reid, никаких «заранее заданных результатов» не предполагается.

E — Engage & Explain (Установление контакта и объяснение). Следователь устанавливает с допрашиваемым корректный контакт, объясняет ему его права, разъясняет процедуру допроса, отвечает на вопросы. Цель — снизить, а не повысить тревогу.

A — Account (Свободный рассказ). Допрашиваемому даётся возможность рассказать свою версию событий в свободной форме, без перебиваний. Это противоположность Reid, где следователь активно перебивает любые «не те» ответы.

C — Closure (Закрытие). После того, как все вопросы заданы и ответы получены, следователь резюмирует основные пункты, проверяет, что допрашиваемый ничего не хочет добавить, объясняет дальнейшую процедуру.

E — Evaluate (Оценка). После допроса следователь оценивает, какую информацию удалось собрать, что осталось неясным, что нужно проверить независимыми способами.

PEACE-модель построена на одном фундаментальном принципе, прямо противоположном Reid: цель допроса — собрать максимум информации, а не получить признание. Признание само по себе не является доказательством, оно нуждается в перекрёстном подтверждении (другими свидетелями, физическими уликами, ДНК). Допрос, направленный исключительно на получение признания, рискует пожертвовать качеством сбора информации ради конкретной (и часто ложной) цели.

Внутри PEACE-модели для интервью со свидетелями (а не подозреваемыми) применяется техника Cognitive Interview («когнитивное интервью»), разработанная американскими психологами Рональдом Фишером и Эдвардом Гайзельманом в 1984 году. Метод опирается на исследования памяти Элизабет Лофтус и других когнитивных психологов.

Главные принципы Cognitive Interview:

1. Восстановление контекста. Свидетеля просят мысленно вернуться в обстановку события: «Какая была погода? Какие звуки вы слышали? Что вы чувствовали в тот момент?». Активация сенсорных каналов улучшает воспоминание.

2. Полное описание. Свидетеля просят описывать всё, даже то, что кажется незначительным или не относящимся к делу. Память работает ассоциативно: малозначительная деталь может вытянуть за собой важную.

3. Изменение порядка. Свидетеля просят рассказать события в обратном порядке — от конца к началу. Это нарушает шаблонное «правдоподобное повествование» (которое может включать выдуманные элементы) и активирует подлинные воспоминания.

4. Смена перспективы. Свидетеля просят описать события «с точки зрения другого участника» — например, с позиции продавца, видевшего ограбление из-за прилавка, а не покупателя, лежавшего на полу. Это помогает выявить детали, которые свидетель видел, но не запомнил как значимые.

Десятки экспериментов (Fisher & Geiselman 1984, 1992; Memon, Meissner, Fraser 2010, мета-анализ 65 исследований) показывают, что Cognitive Interview даёт на 25–40% больше точной информации по сравнению со стандартным допросом, при том же или сниженном уровне ложных деталей.

PEACE-модель сегодня — стандарт допроса в Великобритании (всеобщее обязательное обучение полицейских с 2007 года), Скандинавии (Норвегия, Швеция, Дания), Австралии, Новой Зеландии, всё чаще в странах ЕС. Норвежская академия полиции с 2005 года не преподаёт никакой другой допросной методики. Канада с 2018 года находится в переходном периоде — рекомендация Министерства юстиции Канады отказаться от Reid в пользу адаптированного PEACE.

В США внедрение PEACE идёт медленно. Главное препятствие — институциональное: 70 лет Reid-обучения полицейских школ. Но отдельные департаменты — Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Бостон — начали переход на PEACE-подобные методы. Школы юриспруденции (особенно Harvard, Yale, Stanford) теперь в обязательном порядке знакомят будущих юристов с критикой Reid.

Изобретение детектора лжи — одна из самых амбициозных и одна из самых проблематичных идей в истории технологий чтения людей. Полиграф — прибор, измеряющий несколько физиологических параметров (кровяное давление, дыхание, кожно-гальваническую реакцию, пульс) во время допроса, с целью обнаружить «биологические следы лжи».

Идея использовать физиологические измерения для детекции лжи восходит как минимум к Гарвардской диссертации Уильяма Марстона 1915 года (Марстон также был, как ни странно, создателем комикса «Wonder Woman»). Но первый практический прибор создал в 1921 году Джон Аугустус Ларсон (1892–1965), медицинский студент Калифорнийского университета в Беркли, тогда же подрабатывавший в полиции Беркли как офицер-психиатр.

Прибор Ларсона измерял непрерывно три параметра: кровяное давление, дыхание, частоту пульса. Самописцы фиксировали показания на катящейся бумажной ленте. Во время допроса оператор задавал чередующиеся «нейтральные» и «контрольные» вопросы, наблюдая за реакцией ленты. Резкие подъёмы давления при ответе на критический вопрос интерпретировались как «симптомы лжи».

Первое практическое применение прибора Ларсона произошло уже в 1921 году — в деле об украденной чашке кофе в общежитии. Молодая женщина была подозреваемой; на полиграфе она «прошла тест» (показания не выходили за нормальные пределы); полиция переключилась на другого подозреваемого, который в итоге признался. Прибор работал.

Ученик Ларсона Леонард Килер (1903–1949) в 1925 году добавил к прибору измерение кожно-гальванической реакции (galvanic skin response, GSR) — изменения электропроводности кожи под влиянием эмоционального возбуждения. Это добавление качественно увеличило чувствительность прибора. Килеровский полиграф стал стандартом на следующие 50 лет.

В 1929 году Килер открыл в Чикаго первую коммерческую лабораторию полиграфа — для приёма частных клиентов и обучения операторов. К началу 1940-х годов в США работало уже несколько десятков обученных «экзаменеров». В Германии при нацистах полиграф широко использовался в гестапо. В СССР интерес к полиграфу был более скромный: первые серьёзные исследования начались в 1960-е годы в Институте психологии АН СССР.

Тот же Джон Рид (который через несколько лет создаст знаменитую Reid Technique) разработал в 1947 году главный современный протокол полиграфного допроса — Control Question Test (CQT). Идея: оператор задаёт чередующиеся три типа вопросов:

— Нейтральные: «Сегодня вторник?» — для калибровки.
— Релевантные: вопросы прямо о расследуемом преступлении («Вы были в доме Смита 14 марта?»).
— Контрольные: вопросы об общих несовершенствах, которые большинство людей боятся признать («Вы когда-нибудь украли что-то ценное?»).

Гипотеза CQT: виновный сильнее реагирует на релевантные вопросы (потому что они угрожают разоблачением), чем на контрольные. Невиновный — наоборот, потому что контрольные вопросы для него психологически более тревожны (страх быть признанным мелочным воришкой), а релевантные не страшны (он знает, что не делал).

Главное систематическое исследование точности полиграфа было проведено по заказу правительства США в 2002 году. Национальная Академия Наук США (NAS) собрала комиссию из 14 ведущих психологов, психофизиологов и статистиков. Комиссия проанализировала весь корпус опубликованных исследований полиграфа (около 200 работ за 80 лет). Результат — отчёт «The Polygraph and Lie Detection» (National Academies Press, 2003), 416 страниц.

Главные выводы:

1. Точность. При прямом допросе по конкретному преступлению (single-issue test) полиграф показывает точность около 85% — заметно выше случайного угадывания (50%), но заметно ниже идеала (100%). Это даёт около 15% неверных результатов: либо ложно-положительных (невиновный «не прошёл тест»), либо ложно-отрицательных (виновный «прошёл»).

2. Массовый скрининг. При использовании полиграфа для массовой проверки (например, ежегодные проверки сотрудников ЦРУ или АНБ) точность падает катастрофически. Если базовая вероятность виновности в группе мала (скажем, среди 10 000 проверяемых сотрудников 10 настоящих шпионов), то 15% ошибочного срабатывания на 9 990 невиновных даёт около 1 500 ложных срабатываний, а среди 10 виновных полиграф находит только 8. В итоге из 1 508 «подозрительных» только 8 — реальные шпионы. Эта математика делает массовый скрининг практически бессмысленным.

3. Контр-меры. Тренированный человек способен подделать полиграф. Известные техники: tongue-bite (укус языка при ответе на контрольный вопрос — вызывает скачок GSR, который маскирует разницу с релевантными), сжатие сфинктера, счёт в уме во время вопросов. Контрразведчики, прошедшие подготовку, прохождение полиграфа считают практически гарантированным.

«Хотя полиграф может различить ложь и правду статистически выше случайного уровня, его точность не достаточна для рекомендации полиграфа как механизма безопасности при массовом скрининге.»

В США полиграфные заключения не принимаются как доказательства в суде в большинстве штатов. Исключения: Нью-Мексико, частично Огайо и Аризона. Однако полиграф широко используется в найме (Employee Polygraph Protection Act 1988 запретил большинство частных полиграфных проверок, но государственные службы — ЦРУ, ФБР, АНБ, военные подрядчики — исключены).

В России полиграф юридически имеет статус «психофизиологического исследования». Используется в МВД, ФСБ, частном бизнесе. С 2013 года формально включён в Уголовно-процессуальный кодекс как разновидность экспертизы — но судебная практика остаётся противоречивой, и судьи часто отказываются принимать полиграфные заключения как доказательства.

В ЕС полиграф для уголовных дел фактически запрещён. Германия, Франция, Италия, Великобритания — все эти страны не используют полиграф в уголовном судопроизводстве. Главный аргумент: ненадёжность метода + риск самовольного оправдания (преступник, «прошедший полиграф», получает психологическое освобождение даже в случае ложно-отрицательного результата).

Если полиграф — несовершенный, но всё же научно обоснованный инструмент с известными границами применимости, то категория его «младших братьев» — анализаторов голосового стресса — относится скорее к области псевдонаучной коммерции.

В 1971 году бывшие военные офицеры Чарльз Маккуисти, Аллан Беллов и Уилсон Форд основали в США компанию Dektor Counterintelligence and Security Inc. и запатентовали прибор «Psychological Stress Evaluator» (PSE). Гипотеза: при стрессе в голосе человека возникают ультра-низкочастотные модуляции в диапазоне 8–14 Гц (вибрация голосовых связок). У спокойного человека эти модуляции присутствуют; при стрессе они подавляются механизмом «fight or flight». Соответственно, отсутствие модуляций в момент ответа на критический вопрос — признак лжи.

PSE распространился в США в 1970–80-е годы, продавался полиции и частным следователям. Но академические тесты дали отрезвляющие результаты. Главное исследование — обзор журнала Frontiers in Psychology 2017 года — собрал результаты 25 контролируемых экспериментов с PSE. Средняя точность — около 50%, что неотличимо от случайного угадывания.

Более современная коммерческая технология — Layered Voice Analysis (LVA), разработанная израильской компанией Nemesysco в 1997 году. Компания утверждает, что её алгоритмы способны выявлять не только ложь, но и эмоциональное состояние, уровень стресса, степень доверия, даже «намерение совершить криминальное деяние».

LVA активно продаётся полиции (особенно в США, Великобритании, Израиле), страховым компаниям (для скрининга подающих заявления о возмещении), банкам (для скрининга клиентов по телефону), мобильным операторам (для выявления «агрессивных абонентов»). Контракты — на миллионы долларов.

Однако серьёзные академические исследования эффективности LVA дают примерно те же результаты, что и для PSE. Главное исследование — статья Hopkins, Ratford & Devereux в Journal of Investigative Psychology (2007), серия 30 экспериментов с LVA в реальных полицейских интервью. Точность LVA в обнаружении лжи — около 52%. На реальном случайном угадывании. Авторы статьи назвали результат «уровнем диагностики, эквивалентным подбрасыванию монеты».

Параллельно с полиграфом и голосовым анализом в 2000-е годы развивалось направление «нейровизуальных» технологий детекции лжи. Главные:

fMRI Lie Detection. Сканирование головного мозга в магнитно-резонансном томографе во время ответов на вопросы. Гипотеза: ложь требует большего ментального усилия, что отражается в активации префронтальной коры. Компании No Lie MRI (закрылась в 2014) и Cephos (продолжает работать) предлагали коммерческие услуги. Однако академические тесты (Кэмп et al. 2018) показали, что точность fMRI в реальных условиях — около 70–80% на идеальных лабораторных данных, но падает до 50–60% в полевых условиях с тренированными лжецами.

EEG-based P300. Регистрация электроэнцефалограммы с целью выявить компонент P300 — мозговую реакцию, возникающую через 300 мс после знакомого стимула. Если показывать подозреваемому фотографии с места преступления, P300 теоретически должен срабатывать у виновного и не срабатывать у невиновного. Используется в нескольких американских штатах (Айова, Нью-Мексико) как дополнительное доказательство. Точность аналогична fMRI — около 75% в лаборатории, ниже в полевых условиях.

Все физиологические технологии детекции лжи — от полиграфа до fMRI — упираются в одну общую проблему: стресс не равен лжи. Любой допрашиваемый человек испытывает физиологический стресс — от страха быть несправедливо обвинённым, от волнения, от непривычной обстановки полицейского участка, от усталости. Этот стресс невозможно отличить от стресса, вызванного попыткой обмана.

С криминалистической точки зрения это значит, что полиграф и его аналоги хорошо работают как скрининговый инструмент (быстро выделить группу для более глубокой проверки), но плохо как финальный детектор виновности. Использование полиграфа в качестве «теста на правду» неизбежно приводит к ошибочным обвинениям и оправданиям.

Графология — анализ характера и психологических особенностей человека по почерку — формально была дискредитирована на деле Дрейфуса (см. главу 10 Части I). Тем не менее во второй половине XX века она не только не исчезла, но продолжает существовать как массовая коммерческая практика — особенно во Франции, Германии, Швейцарии, Италии. По оценкам 1990-х годов, до 40% средних французских компаний регулярно использовали графологическую экспертизу при найме сотрудников.

Классическая графология (французская школа Жюля Крепьё-Жамена, конец XIX — начало XX века) выделяет около десятка «измерений» почерка, каждое из которых якобы коррелирует с конкретными чертами личности:

— Размер букв. Крупный — экстраверсия, потребность во внимании; мелкий — интроверсия, концентрация.
— Наклон. Правый — открытость, эмоциональность; левый — замкнутость, осторожность; вертикальный — рациональность.
— Давление пера. Сильное — энергия, агрессивность; слабое — мягкость, неуверенность.
— Расстояние между буквами. Большое — независимость; малое — социальная тяга.
— Связность букв. Высокая — логичность; низкая — интуитивность.
— Стабильность строки. Прямая — самодисциплина; волнистая — гибкость или нестабильность.
— Высота верхних элементов (палочки b, l, h). Высокие — идеализм; низкие — практичность.
— Глубина нижних элементов (палочки g, y, p). Глубокие — материализм, телесность; мелкие — отстранённость от материального.

Графолог, получая образец почерка (как правило, текст в одну страницу), оценивает каждое измерение и составляет «профиль личности» клиента или кандидата. В классической французской традиции это длинный текст — 3–5 страниц, описывающий черты характера, профессиональные склонности, межличностные особенности, иногда даже прогноз эффективности на конкретной должности.

Систематические научные тесты графологии проводятся с 1960-х годов. Главные результаты:

King & Koehler (Penn State, 2000). Эксперимент с 12 сертифицированными графологами. Образцы почерка 65 человек, для которых независимо была проведена психологическая оценка по тестам Big Five (OCEAN), MMPI, IQ-тестам. Графологи дали свои заключения. Корреляция между графологическими оценками и независимыми психологическими — близка к нулю по всем личностным параметрам.

Beyerstein & Beyerstein (Simon Fraser University, 1992), книга «The Write Stuff: Evaluations of Graphology». Систематический обзор 200+ опубликованных исследований графологии. Вывод: единственное, что графология реально определяет с надёжностью выше случайной, — это пол пишущего и (в более широком смысле) уровень его образования. По всем остальным параметрам (личность, профессиональная пригодность, эмоциональная стабильность) графология не показывает валидности выше случайного угадывания.

Driver, Buckley & Frederick (1996). Тщательное контролируемое исследование 78 кандидатов на работу. Графологические оценки сопоставлены с реальными показателями работы через 6 месяцев. Корреляция — около 0,02, практически отсутствует.

При нулевой валидности (то есть невозможности предсказать что-либо реальное) графология обладает высокой внутренней надёжностью: разные графологи, читающие один и тот же почерк, дают похожие заключения. Это создаёт иллюзию научности. Заказчик графологической экспертизы видит, что два независимых эксперта пришли к схожим выводам, и интерпретирует это как доказательство достоверности метода.

На самом деле — это лишь доказательство того, что графологи обучены одной и той же доктрине. Они одинаково интерпретируют наклон, одинаково читают размер. Но связь между этими интерпретациями и реальной личностью человека — иллюзорна.

Важно различать графологию (псевдонаучный анализ личности по почерку) и криминалистическую экспертизу документов (forensic document examination, FDE). FDE — это валидная и научно признанная дисциплина, занимающаяся идентификацией почерка (сопоставление известного и неизвестного образцов, выявление подделок), анализом чернил и бумаги, обнаружением исправлений и подделок документов.

FDE использует объективные критерии (геометрия букв, последовательность штрихов, давление пера) — и не пытается делать выводов о характере. FDE признана в большинстве юрисдикций как доказательство в суде. Графология — нет.

В России графология не имеет официального статуса. В кадровой практике её используют отдельные частные агентства, особенно в банковской и страховой сферах. Не существует ни сертификации графологов, ни профессиональных стандартов. Несколько частных «школ графологии» в Москве и Санкт-Петербурге предлагают обучение, но государственного признания эти курсы не имеют. В судебной практике России графологические заключения как доказательства не принимаются.

Российские академические психологи в подавляющем большинстве относятся к графологии скептически. Институт психологии РАН в 2010-е годы не имел ни одного исследовательского проекта по графологии. Учебники по психодиагностике (например, Бурлачук «Психодиагностика», 2008) определяют графологию как «метод, не имеющий научной валидизации».

Если у современного поведенческого анализа есть «лицо», узнаваемое широкой публикой, то это лицо Джо Наварро (р. 1953), бывшего специального агента ФБР с 25-летним стажем в области контрразведки. После выхода в отставку в 2003 году Наварро написал серию популярных книг, главная из которых — «What Every BODY Is Saying: An Ex-FBI Agent's Guide to Speed-Reading People» (HarperCollins, 2008). Книга разошлась тиражом более миллиона экземпляров на двадцати с лишним языках и стала для XXI века тем же, чем была «Body Language» Аллана Пиза для конца XX-го.

Наварро родился в 1953 году на Кубе, в семье, бежавшей в США в 1961 году после революции. Английский язык начал учить в 8 лет, в начальной школе Майами. По собственным воспоминаниям, именно тогда он научился особенно внимательно наблюдать за невербальным поведением окружающих — потому что не понимал слов и должен был догадываться о намерениях собеседников по их жестам и выражениям лица.

После колледжа Наварро поступил в ФБР в 1978 году. Большую часть карьеры провёл в контрразведке — отделе, занимающемся выявлением иностранных шпионов на территории США. С 1990-х годов читал курсы в Академии ФБР в Куонтико по «невербальной коммуникации в контексте разведки». Параллельно консультировал криминальные расследования.

Главная теоретическая мысль Наварро — иерархия достоверности телесных сигналов. По мере удаления от мозга и от социального внимания, сигналы становятся всё более честными. Лицо находится в фокусе социального внимания: люди тренированно контролируют его выражения, особенно профессионалы — продавцы, политики, актёры. Голова и руки — также в зоне сознательного контроля. А вот ноги и ступни — почти никогда. Эволюционно эти конечности контролируются более примитивными частями мозга (рептильным мозгом, лимбической системой) и медленнее адаптируются под социальные нормы.

Поэтому, по Наварро, главные «честные» сигналы — это: положение ступней (направление носков говорит о том, куда человек на самом деле хочет уйти), напряжение мышц голеней, скрещивание лодыжек (защитная реакция), нервное постукивание пальцев ног, поза «готовый к старту» (одна нога слегка отодвинута назад, как при намерении встать и уйти).

Второй главный концептуальный вклад Наварро — категория «блокирующих» поведений (blocking behaviors). Это инстинктивные рудиментарные движения, которые человек делает, когда испытывает психологический дискомфорт от слов или действий собеседника.

Типичные блокирующие движения:

— Прикрытие рта рукой или пальцами при ответе на неудобный вопрос. Эволюционный рудимент защиты дыхательных путей при опасности.
— Прикрытие шеи (особенно ярёмной впадины) рукой. Защита одной из самых уязвимых анатомических зон.
— Прикрытие глаз: моргание чаще обычного, потирание глаз, прикрытие глаз ладонью. Рудимент защиты от «опасного» зрелища.
— Прикрытие груди (особенно у мужчин) — поднятие предплечий «в защитную позицию».
— Перекладывание предметов между собой и собеседником (книги, чашка, ручка) — создание «баррикады».

Эти блокирующие движения не означают «лжи» — они означают дискомфорт. Дискомфорт может быть вызван ложью, но может — и тревогой невиновного, и социальной неловкостью, и просто неудачным вопросом. Наварро категорически настаивает: нельзя ставить знак равенства между блокирующим поведением и обманом.

В отличие от популярных авторов «книг про язык тела», Наварро систематически воздерживается от утверждений «как разоблачить лжеца». Его главный тезис — что 25 лет работы в ФБР научили его одной вещи: невозможно по одному сигналу или комбинации сигналов однозначно определить, лжёт ли человек. Можно определить только то, что он испытывает дискомфорт. Что является причиной дискомфорта — отдельный вопрос.

«У меня двадцать пять лет в ФБР, и я никогда не мог бы сказать: «Этот человек лжёт». Я мог сказать: «Этот человек испытывает дискомфорт». Это две разные вещи. Дискомфорт может означать ложь, или гнев, или болезнь зуба.»

Этическая позиция Наварро серьёзно отличает его от популяризаторов 1970–1990-х годов (Аллан Пиз, Дезмонд Моррис) и от некоторых современных коммерческих «тренеров», обещающих научить «читать людей за 60 секунд». Наварро использует свои книги, чтобы предупреждать читателей: реальность сложнее, чем простые «правила», а большинство «универсальных» рецептов из массовых книг — упрощения, иногда опасные.

В 2009 году в Массачусетсе компания Affectiva, основанная Розалинд Пикард (директором Affective Computing Lab в MIT Media Lab) и Раной эль-Калиуби, запустила первую коммерческую AI-систему распознавания эмоций по лицу. Это был старт целой индустрии, которая за 15 лет выросла в многомиллиардный рынок.

Главные игроки рынка AI-распознавания эмоций:

— Affectiva (Бостон, 2009). Технология основана на FACS Экмана: алгоритм распознаёт Action Units, потом классифицирует комбинации в базовые эмоции. Главный клиент — рекламная индустрия (анализ реакции зрителей на ролики). База данных — более 5 миллионов лиц из 75 стран. В 2021 году куплена шведской SmartEye за 73 миллиона долларов.

— Emotient (Калифорнийский университет Сан-Диего, 2012). Похожая на Affectiva технология. В 2016 году куплена Apple за нераскрытую сумму (предположительно 10–20 миллионов долларов). После покупки технология стала частью closed Apple ecosystem.

— Microsoft Cognitive Services Face API (2015). Облачный сервис распознавания эмоций как часть Microsoft Azure. Доступен любому разработчику по API.

— Amazon Rekognition (2016). AWS-сервис распознавания лиц и эмоций. Активно продавался полиции до 2020 года.

— Face++ (Megvii, Пекин, 2014). Главный китайский игрок. Используется в системах массового наблюдения в КНР, в том числе в Синьцзяне для мониторинга уйгуров.

Все эти системы строятся на одной парадигме — экмановской. AI распознаёт лицевые мускульные движения (точно так же, как обученный FACS-кодировщик), потом классифицирует их в одну из 7 базовых эмоций (радость, грусть, гнев, страх, удивление, отвращение, презрение). Технология достигает в лабораторных условиях точности 80–95% на западных лицах.

С середины 2010-х годов на эту парадигму обрушилась самая систематическая академическая критика последних 50 лет. Её главное лицо — Lisa Feldman Barrett (р. 1963), профессор психологии Northeastern University, автор книги «How Emotions Are Made» (2017).

Барретт и группа из 5 психологов в 2019 году опубликовали в журнале Psychological Science in the Public Interest исчерпывающую мета-аналитическую статью «Emotional Expressions Reconsidered». Авторы изучили 1,000+ опубликованных эмпирических исследований о связи лицевых выражений с эмоциями. Главные выводы:

1. Корреляция «выражение–эмоция» слабее, чем считалось. Подлинная улыбка (AU6+AU12) встречается у людей в состоянии радости только в 30–40% случаев. И наоборот: люди в состоянии гнева хмурят брови (AU4) только в 30–40% случаев. Это далеко не «универсальный язык», как утверждал Экман.

2. Культурные различия больше, чем считалось. Эксперимент Экмана с форе в 1967 году проводился с фотографиями, выбранными из малого числа кандидатов. Когда более широкая выборка фотографий используется в кросс-культурных экспериментах, точность сопоставления резко падает в небелых выборках.

3. Эмоции — это «конструкции». По Барретт, эмоция — это не «выпрыгивающая» из подкорки запрограммированная реакция, а сложная конструкция, которую мозг каждый раз создаёт заново на основе сенсорных данных, прошлого опыта и культурных категорий. Один и тот же физиологический сигнал (учащённое сердцебиение) может интерпретироваться как страх, как восторг, как гнев — в зависимости от контекста и культурных категорий.

«Не существует надёжных доказательств того, что отдельное выражение лица однозначно сигнализирует о конкретной эмоции. Конкретное движение мышцы может быть частью разных эмоциональных состояний, и одно и то же состояние может выражаться разными движениями.»

Барретт не отрицает существование эмоций или того, что лицо их выражает. Её критика более тонкая: отображение «выражение → эмоция» — не функциональный однозначный код. Лицо — лишь один из многих сигналов, и его интерпретация всегда контекстуальна. Поэтому AI-системы, классифицирующие лицо в одну из семи дискретных категорий, систематически упрощают сложную реальность.

Параллельно с теоретической критикой Барретт в 2018 году академический мир был шокирован эмпирическим исследованием другой исследовательницы — Джой Буоламвини (р. 1989), тогда аспирантки MIT Media Lab.

В магистерской работе «Gender Shades» (2018, опубликовано в трудах конференции PMLR) Буоламвини протестировала три коммерческие системы распознавания лиц — IBM Watson, Microsoft Face API, Face++ — на бенчмарке, который она специально сконструировала: 1270 фотографий лиц членов парламентов разных стран, тщательно сбалансированных по полу и цвету кожи (по шкале Фитцпатрика).

Результаты были шокирующими:

— Белые мужчины: точность распознавания пола 99,2%.
— Белые женщины: 92,3%.
— Темнокожие мужчины: 88,1%.
— Темнокожие женщины: 65,3%.

Разница в точности между «лучшей» (белые мужчины) и «худшей» (темнокожие женщины) категориями — 34 процентных пункта. Это не «статистический шум»; это системное смещение. Главная причина — несбалансированность тренировочных датасетов. Большинство публичных датасетов лиц (например, IJB-A, ImageNet) содержит до 80% белых лиц, до 70% мужских. AI, обученный на таких данных, отлично работает на «белых мужчинах» и плохо на всех остальных.

После публикации «Gender Shades» IBM, Microsoft и Face++ публично объявили о работах по «выравниванию» точности. Точность улучшилась, но проблема смещения не была устранена полностью. К 2020 году после волны протестов вокруг гибели Джорджа Флойда Amazon, Microsoft и IBM объявили временный мораторий на продажу систем распознавания лиц правоохранительным органам в США.

В России системы распознавания эмоций активно используются. Самый громкий случай — кемеровская школа в марте 2018 года: установка системы распознавания эмоций для мониторинга учеников в классе. После скандала проект был свёрнут. Московское правительство с 2017 года экспериментирует с системами распознавания эмоций в городском наблюдении (камеры Cossberg в метро). По состоянию на 2024 год систематические проверки эффективности этих систем в публичный доступ не выходили.

В Китае, особенно в Синьцзяне, системы распознавания эмоций интегрированы в массовую систему наблюдения. Human Rights Watch в докладе 2019 года «China's Algorithms of Repression» документировал, что эмоциональные классификаторы используются для скрининга уйгурских граждан на КПП и в общественных пространствах. «Подозрительное эмоциональное состояние» (страх, гнев, печаль) служит основанием для немедленного допроса.

К концу 2020-х годов главные споры в области чтения людей переместились из академической плоскости («работает ли метод?») в этическую («можно ли его применять?»). Здесь — несколько ключевых сегодняшних кейсов.

В 2003 году американская Transportation Security Administration (TSA) запустила программу «Screening of Passengers by Observation Techniques» (SPOT) для скрининга пассажиров в аэропортах. Около 3 000 специально обученных «Behavior Detection Officers» (BDO) наблюдали за поведением пассажиров в очередях, выявляя «подозрительные сигналы» — в основе обучения BDO лежала методология Экмана и Наварро.

С 2003 по 2017 годы программа SPOT обошлась налогоплательщикам в 900 миллионов долларов. Государственный аудит (GAO Report 2013) показал, что SPOT не предотвратила ни одного теракта. Точность выявления «реальных угроз» оказалась статистически неотличимой от случайной. В 2017 году программа была реформирована, в 2019 — фактически свёрнута.

Главная методологическая проблема SPOT: пытаться выявить редкое явление (террорист) среди огромной популяции (миллионы пассажиров в день) при низкой базовой вероятности — это математически безнадёжная задача. Даже при 99% точности классификатора 99% выявленных «подозрительных» будут невиновными. На практике точность была далеко не 99%, и SPOT систематически «фокусировалась» на пассажирах с тёмной кожей, что приводило к жалобам на расовое профилирование.

В августе 2024 года вступил в силу EU AI Act — первое в мире систематическое регуляторное законодательство по искусственному интеллекту. AI Act классифицирует AI-системы по четырём уровням риска. Самый высокий уровень — «неприемлемый риск» — означает полный запрет.

Среди «неприемлемых» AI-применений — «эмоциональное распознавание на рабочем месте и в образовательных учреждениях». То есть EU AI Act явным образом запрещает компаниям использовать AI-системы для мониторинга эмоций сотрудников во время работы или интервью, а также применение таких систем в школах для мониторинга учащихся.

Главные обоснования запрета: (1) научная сомнительность эмоциональной классификации (см. критику Барретт); (2) высокий риск дискриминации на основании смещений в системах; (3) фундаментальное нарушение приватности — эмоции считаются частью внутренней жизни человека, не подлежащей корпоративному или государственному надзору.

Американская компания HireVue в течение 2010-х годов продавала корпоративным клиентам AI-систему для проведения видеоинтервью с кандидатами на работу. AI анализировал выражение лица, тон голоса, выбор слов и выдавал «оценку соответствия должности».

В 2019–2020 годах AI Now Institute и Electronic Privacy Information Center подали жалобу в Федеральную торговую комиссию США. Главный аргумент: алгоритм HireVue не имел научной валидизации, систематически дискриминировал женщин и кандидатов с темной кожей. В январе 2021 года HireVue публично объявила об отказе от использования анализа выражений лица в своих интервью. С тех пор компания работает только с голосовым анализом и текстовой обработкой.

В апреле 2022 года 27 правозащитных организаций (включая ACLU, Fight for the Future, EFF) направили в Zoom Communications открытое письмо с требованием публично подтвердить, что компания не использует эмоциональный анализ участников видеоконференций и не планирует его внедрять. Через неделю Zoom опубликовал публичное заявление: эмоциональный анализ не применяется и не планируется к применению. Это стало одной из первых корпоративных «победы» в области защиты от AI-эмоциональной слежки.

В России и Китае регуляторного запрета на эмоциональное распознавание нет. В Китае оно активно интегрировано в систему «социального кредита» и массового наблюдения. В России регуляция AI пока находится в зачаточной стадии — Стратегия развития AI до 2030 года (указ 2019 года) не содержит явных запретов на эмоциональный анализ. На практике системы распознавания эмоций используются в коммерческой кадровой аналитике, в банковской сфере (анализ голоса при телефонных звонках), в государственном видеонаблюдении.

К 2026 году в науке о чтении людей сложился определённый рабочий консенсус. Перечислим его пункты — без апологетики, без обличения, как итог последних 75 лет систематического исследования:

Микровыражения существуют. Экман прав в этой части. Вспышки эмоциональных выражений длительностью 40–200 мс действительно происходят. Их можно научиться распознавать после специальной тренировки с эффективностью около 75–80%.

Семь базовых эмоций имеют общие лицевые корреляты во всех изученных культурах. Подлинная улыбка, гнев, страх, удивление, отвращение, грусть, презрение узнаются жителями всех континентов выше случайного уровня. Это эволюционное наследие.

Но: отдельное выражение не однозначно указывает на конкретную эмоцию. Барретт права в этой части. Связь «выражение → эмоция» вероятностная, не детерминированная. Один и тот же AU может быть частью разных эмоциональных состояний; одно и то же состояние может выражаться разными AU.

Полиграф работает выше случайного уровня (около 85%), но недостаточно точно для массового скрининга. NAS Report 2003 — фактически последнее слово науки по этому вопросу.

Графология (личностная) не имеет научной основы. Это не значит, что графологи плохие люди или сознательно обманывают клиентов; это значит, что метод не работает в смысле предсказания реальных черт характера.

Voice stress анализаторы (PSE, LVA) — псевдонаука. Точность на уровне подбрасывания монеты, но они продолжают коммерчески существовать.

Reid Technique уступает PEACE-модели по точности и по риску ложных признаний. Систематический переход с Reid на PEACE — главный направление реформы допросной техники в XXI веке.

Профайлинг ФБР работает в вероятностном, типологическом смысле. Не как детерминистское предсказание («преступник — это конкретный Деннис Рейдер»), а как набор характеристик («вероятность того, что преступник — белый мужчина 30–45 лет с военным опытом и работой на госслужбе, высока»). Дело BTK хрестоматийно демонстрирует возможности и пределы этого подхода.

Forensic linguistics стала валидной криминалистической дисциплиной после дела Унабомбера 1996 года.

AI emotion recognition имеет системные расовые и гендерные смещения. Работа Joy Buolamwini «Gender Shades» — главный академический ориентир по этой проблеме.

Этическое регулирование AI-чтения людей началось в 2020-х. EU AI Act 2024 — пока самое строгое законодательство в мире. В России и Китае таких ограничений нет.

Главный итог этой двухтомной истории — в том, что чтение людей всегда было вероятностным искусством, а не точной наукой. Все великие практики этой дисциплины — от Аристотеля и Лафатера до Экмана и Наварро — формулировали свои выводы с одной общей нотой: наблюдательность плюс контекст плюс скромность в утверждениях. Те, кто претендовал на «точную науку» (Ломброзо, Бертильон в графологии, продавцы LVA, разработчики SPOT), систематически ошибались.

Современная наука вернулась к этому скромному видению. Лучшие современные авторы — Экман, Наварро, Барретт, Кассин — снова повторяют то, что Аристотель сформулировал 2400 лет назад: смотри на человека внимательно, но не торопись с приговором. Между «дискомфорт» и «ложь» — пропасть, в которую попадают сотни тысяч ложно осуждённых.

«У меня двадцать пять лет в ФБР, и я никогда не мог бы сказать: «Этот человек лжёт». Я мог сказать: «Этот человек испытывает дискомфорт». Это две разные вещи. Дискомфорт может означать ложь, или гнев, или болезнь зуба.»

Если читатель добрался до конца обеих частей этого двухтомника — спасибо. На двести тысяч слов потребовалось около двух с половиной часов чтения. Это плата за серьёзную историю; быстрый формат не для неё. Вернуться к Части I →

«Чтение людей — это вероятностное искусство, а не точная наука. Великие практики этой дисциплины с Аристотеля повторяют одно и то же: смотри внимательно, но не торопись с приговором.»

Birdwhistell, Ray. Introduction to Kinesics. University of Louisville, 1952.

Birdwhistell, Ray. Kinesics and Context: Essays on Body Motion Communication. University of Pennsylvania Press, 1970.

Hall, Edward T. The Silent Language. Doubleday, 1959.

Hall, Edward T. The Hidden Dimension. Doubleday, 1966.

Hall, Edward T. Beyond Culture. Doubleday, 1976. (Концепция high-context и low-context культур.)

Tomkins, Silvan. Affect, Imagery, Consciousness. 4 volumes, Springer, 1962–1991.

Ekman, Paul & Friesen, Wallace V. Facial Action Coding System: A Technique for the Measurement of Facial Movement. Consulting Psychologists Press, 1978.

Ekman, Paul. «Pancultural Elements in Facial Displays of Emotion». Science 164: 86–88 (1969).

Ekman, Paul. Telling Lies: Clues to Deceit in the Marketplace, Politics, and Marriage. W.W. Norton, 1985, 4-е изд. 2009.

Ekman, Paul. Emotions Revealed: Recognizing Faces and Feelings to Improve Communication and Emotional Life. Times Books, 2003.

Barrett, Lisa Feldman et al. «Emotional Expressions Reconsidered: Challenges to Inferring Emotion From Human Facial Movements». Psychological Science in the Public Interest 20(1): 1–68 (2019).

Barrett, Lisa Feldman. How Emotions Are Made: The Secret Life of the Brain. Houghton Mifflin Harcourt, 2017.

Douglas, John & Olshaker, Mark. Mindhunter: Inside the FBI's Elite Serial Crime Unit. Scribner, 1995.

Ressler, Robert. Whoever Fights Monsters. St. Martin's, 1992.

Wenzl, Roy et al. Bind, Torture, Kill: The Inside Story of BTK, the Serial Killer Next Door. HarperCollins, 2007. (Уичитское расследование BTK.)

Chase, Alston. Harvard and the Unabomber. W.W. Norton, 2003.

Kaczynski, Theodore. Industrial Society and Its Future. Self-published, 1995.

Reid, John E. & Inbau, Fred E. Criminal Interrogation and Confessions. Williams & Wilkins, 1962, 5-е изд. 2013.

Kassin, Saul M. Duped: Why Innocent People Confess and Why We Believe Their Confessions. Prometheus Books, 2022.

Fisher, Ronald & Geiselman, R. Edward. Memory-Enhancing Techniques for Investigative Interviewing: The Cognitive Interview. Charles C. Thomas, 1992.

Shepherd, Eric & Griffiths, Andy. Investigative Interviewing: The Conversation Management Approach. Oxford University Press, 2-е изд. 2013. (PEACE-модель.)

National Research Council. The Polygraph and Lie Detection. National Academies Press, 2003.

King, R. N. & Koehler, D. J. «Illusory correlations in graphological inference». Journal of Experimental Psychology: Applied 6: 336–348 (2000).

Beyerstein, Barry L. & Beyerstein, Dale F. The Write Stuff: Evaluations of Graphology. Prometheus Books, 1992.

Eriksson, Anders & Lacerda, Francisco. «Charlatanry in forensic speech science». International Journal of Speech, Language and the Law 14(2): 169–193 (2007). (Критика LVA.)

Navarro, Joe. What Every BODY Is Saying: An Ex-FBI Agent's Guide to Speed-Reading People. HarperCollins, 2008.

Navarro, Joe. Dangerous Personalities. Rodale, 2014.

Meyer, Pamela. Liespotting: Proven Techniques to Detect Deception. St. Martin's, 2010.

Buolamwini, Joy & Gebru, Timnit. «Gender Shades: Intersectional Accuracy Disparities in Commercial Gender Classification». Proceedings of Machine Learning Research 81: 1–15 (2018).

Human Rights Watch. China's Algorithms of Repression: Reverse Engineering a Xinjiang Police Mass Surveillance App. 2019.

European Union. Artificial Intelligence Act. Regulation (EU) 2024/1689. (EU AI Act, август 2024.)

GAO. Aviation Security: TSA Should Limit Future Funding for Behavior Detection Activities. GAO-14-159, 2013. (Отчёт о провале TSA SPOT.)