Китайские боевые искусства: от Шаолиня до спортивного ушу

Когда в марте 2017 года в небольшом спортзале в Чэнду тренер по смешанным единоборствам Сюй Сяодун (徐曉冬) вышел против мастера тайцзи Вэй Лэя, бой продолжался ровно двенадцать секунд. Сюй сбил соперника на пол одной серией прямых ударов и стал, по выражению китайского сегмента социальной сети Weibo, «человеком, разрушившим миф». В последующие годы он повторит этот эксперимент с десятками других «гранд-мастеров» традиционных стилей — и почти всех уложит на землю за минуту. Власти КНР, испугавшись удара по «национальной культурной гордости», начнут судебные иски, ограничат ему передвижение по стране и закроют его аккаунты в социальных сетях.

А в это же самое время в утреннем тумане парков Пекина, Шанхая и Чэнду тысячи пожилых китайцев выполняют 24-форму тайцзицюань — те же самые медленные, плавные движения, которые их деды и прадеды выполняли сто лет назад. Гарвардская медицинская школа выпускает протокол лечения с использованием тайцзи; американские страховые компании покрывают занятия для пациентов с болезнью Паркинсона. В Гонконге продолжают работать школы винчун, выросшие из частного класса гранд-мастера Ип Мана 1950-х годов. В Голливуде Донни Йен и Джеки Чан снимают очередной фильм. В Шаолине туристы за тридцать евро смотрят показательное выступление монахов, прыгающих через копья.

Эта статья — попытка пройти долгий путь, на котором эти противоречия возникли. От военных трактатов эпохи «Сражающихся царств» через монашескую гимнастику Шаолиня и даосскую алхимию Удана, через антицинские тайные общества и народных героев Республиканской эпохи, через революцию Брюса Ли и спортивную стандартизацию КНР — к сегодняшней мозаике, где старинная дисциплина одновременно жива и умирает, продаётся и сохраняется, бьётся на октагоне и медитативно дышит в парке. Кунг-фу в этом тексте — слово-ловушка: оно охватывает не один навык, а целую галактику линий, школ, философий, экспортных продуктов и культурных архетипов.

Китайская традиция связывает боевые искусства с мифом о Хуан-ди — «Жёлтом императоре», легендарном правителе третьего тысячелетия до нашей эры. По преданиям, он создал учение о борьбе цзяо-ди (角抵), на основе которой потом развились борцовские поединки сюаньшу. Историки относятся к этому скептически: Хуан-ди — мифологическая фигура, и приписывание ему «изобретения» боевых искусств — типичный пример обратной проекции, попытка дать почтенной практике родословную, восходящую к началу времён. Но сам факт такой проекции говорит о месте боевой подготовки в китайском самосознании: уже в древности она воспринималась как нечто фундаментальное, как огонь или земледелие.

Первые археологически подтверждённые свидетельства боевой подготовки относятся к эпохе Шан (примерно XVI–XI века до н.э.) и Западная Чжоу (XI–VIII века до н.э.). На бронзовых сосудах того времени встречаются изображения борющихся фигур, на гадательных надписях упоминаются ритуальные охоты, выступавшие как тренировочный полигон для аристократов-воинов. Знать обучалась «шести искусствам» (六藝) — обрядам, музыке, стрельбе из лука, управлению колесницей, каллиграфии и арифметике. Два из шести — стрельба и колесница — были прямо военными. Конфуций сам, по преданию, был отличным стрелком; в «Лунь-юе» сохранилась его реплика о том, что «благородный муж не соревнуется ни в чём — разве что в стрельбе».

Но настоящая революция в военной мысли произошла позже — в эпоху Чуньцю («Вёсен и осеней», VIII–V вв. до н.э.) и Чжаньго («Сражающихся царств», V–III вв. до н.э.). Распад единого государства Чжоу на десятки соперничающих княжеств привёл к гонке военных технологий: появилась железная армия, массовая пехота, кавалерия, осадные машины. Аристократическое благородство боя на колесницах уступило место профессиональным армиям наёмников и крестьян. Война стала не ритуалом, а наукой выживания.

Из этой эпохи дошёл до нас, пожалуй, самый известный в мире военный трактат — «Сунь-цзы бин-фа» (孫子兵法), «Искусство войны Сунь-цзы». Авторство приписывают полководцу Сунь У, жившему, по разным датировкам, в VI или V веке до н.э. на службе у царя У. Сохранившаяся до нас редакция, обнаруженная археологами в гробнице эпохи Хань в 1972 году, насчитывает 13 глав — около шести тысяч иероглифов плотного, лапидарного текста. Это короткая книга, которую можно прочесть за полтора часа. И одновременно — программа, требующая всей жизни для усвоения.

Сунь-цзы открывается формулировкой, ставшей с тех пор почти банальной от частого цитирования:

«Война — это великое дело государства, основа жизни и смерти, путь к существованию или гибели. Это нужно тщательно осмыслить.»

Но за внешней простотой стоит сложная стратегическая философия. Главные тезисы Сунь-цзы: «Война — путь обмана» (兵者，詭道也); «Высшее искусство войны — подчинить врага без сражения»; «Знай врага и знай себя, и в ста битвах не будешь побеждён»; «Возможность победы заключена в противнике, возможность поражения — в нас самих». Это книга не о технике боя, а о структурном мышлении: о соотношении сил, обмане ожиданий, использовании местности, психологии полководца и солдата.

«Бин-фа» — не единственный трактат той эпохи. В первые века до н.э. в Китае оформился канон «Семи военных канонов» (武經七書), куда вошли также «Шесть тайных учений» Тай-гуна, «Сыма Фа», «Вэй Ляо-цзы», «Три стратегии Хуан-ши-гуна», «У-цзы» и «Книга вопросов и ответов императора Тай-цзуна и Ли Вэй-гуна». Этот свод стал основой военной подготовки в имперском Китае на следующие две тысячи лет — экзамены на офицерские должности при династиях Сун и Мин включали знание этих текстов наряду с конфуцианскими классиками.

Параллельно с военной мыслью в Древнем Китае развивалась традиция оздоровительной гимнастики — даоинь (導引). Её корни уходят в шаманские практики призывания дождя и плодородия, в дыхательные упражнения отшельников-даосов, в медицинские системы, искавшие гармонии «ци» в теле. Археологи обнаружили в гробнице Мавандуй (закопана около 168 года до н.э.) расписанный шёлк с 44 фигурами, выполняющими упражнения даоинь — некоторые из них поразительно похожи на современные позы цигун. Это древнейший сохранившийся «учебник» гимнастики в человеческой истории.

Из соединения военной техники с гимнастикой даоинь, как считают современные историки, и родилось то, что мы сегодня называем китайскими боевыми искусствами. Это не было моментальным процессом — он растянулся на тысячелетия. Но к началу нашей эры в Китае уже существовали отдельные школы, где учили не просто рукопашному бою, а интегрированной системе подготовки тела и духа: упражнения для развития силы и гибкости, дыхательные практики, философские основы, способы боя с оружием и без.

Эпохи Цинь (221–206 до н.э.) и Хань (206 до н.э. — 220 н.э.) дали первые большие империи. При них боевая подготовка была систематизирована, появились государственные стрелковые состязания, военная служба стала путём социального восхождения для простолюдинов. Знаменитый полководец Хань Синь, спасший императора Лю Бана от поражений, происходил из самой бедной семьи и в юности, как гласит легенда, прошёл через позорное унижение «под штанами» местного хулигана — прежде чем стать вторым человеком в государстве и одним из самых блестящих стратегов в истории Китая.

К концу эпохи Хань Китай уже имел зрелую военную культуру, тысячелетнюю традицию рукопашных и оружейных техник, мощный философский фон даосизма и конфуцианства. Не хватало одного элемента — буддийских монастырей с их новой ролью убежищ и центров гимнастической практики. Этот элемент придёт в V–VI веках. И именно с него начнётся то, что мир потом узнает под словом «кунг-фу».

В 495 году нашей эры император Северной Вэй Сяо Вэнь-ди приказал построить монастырь на южном склоне горы Шаоши, входящей в систему пяти священных пиков Суншань в провинции Хэнань. Монастырь предназначался для индийского монаха по имени Бато (другие транскрипции — Будхабхадра), который проповедовал учение хинаянского буддизма и нуждался в уединённом месте для медитации и обучения учеников. Слово «шаолинь» (少林) составлено из «шао» — названия горы — и «линь» — «лес»: «Лес у горы Шао». Скромная этимология для места, которое через тысячу лет станет одним из самых известных монастырей в мире.

Бато не был мастером боевых искусств, и в первые десятилетия своего существования Шаолинь оставался обычным буддийским монастырём — медитация, изучение сутр, переписка текстов. Двух самых известных учеников Бато звали Хуэйгуан и Сэнчоу. Хроники упоминают, что Сэнчоу был необычайно силён физически и до пострига обучался у местных мастеров рукопашного боя — но систематической боевой школы при Бато ещё не было.

Подлинное превращение Шаолиня в центр боевых искусств традиция связывает с приходом второго великого учителя — индийского монаха по имени Бодхидхарма (по-китайски Путидамо, 菩提達摩), пришедшего в Китай, по разным датировкам, в начале или середине VI века. Бодхидхарма — основатель школы Чань (от санскритского «дхьяна», медитация), которая через несколько веков станет известной на Западе под японским именем Дзэн.

Согласно легенде, Бодхидхарма, прибыв в Шаолинь, обнаружил, что монахи слабы физически и засыпают во время медитации. Он удалился в пещеру на горе Уру за монастырём и провёл там девять лет в неподвижной медитации лицом к стене — настолько долго, что его тень, по преданию, отпечаталась на камне. Выйдя из пещеры, он передал монахам два трактата: «И-цзин-цзин» (易筋經, «Канон преобразования сухожилий») и «Си-суй-цзин» (洗髓經, «Канон промывания костного мозга»). Эти тексты, как считается, заложили основы шаолиньского цигун — гимнастики, готовящей тело к долгой медитации и одновременно способной служить базой для боевых техник.

Историчность этой легенды крайне сомнительна. Современные исследователи (особенно Майкл Хэйдрик и Стэнли Хэннинг в США, Тан Хао в самом Китае) убедительно показали, что трактаты «И-цзин-цзин» и «Си-суй-цзин» появились лишь в XVII веке, через тысячу лет после смерти Бодхидхармы, и приписаны ему задним числом, чтобы придать им авторитет древности. Сам Бодхидхарма был исторической фигурой, но связь его с боевыми искусствами Шаолиня — позднейшая идеологическая конструкция. Тем не менее культурное значение этой легенды огромно: она дала шаолиньскому кунг-фу мифологическую родословную, восходящую к одному из величайших патриархов восточно-азиатского буддизма.

Первое надёжно задокументированное появление шаолиньских монахов на исторической арене — события 621 года. Будущий император династии Тан Ли Шиминь (правивший потом под именем Тайцзун) воевал за объединение Китая после распада империи Суй. В одном из решающих сражений против узурпатора Ван Шичуна — войска Ли Шиминя оказались на грани поражения, а сам полководец попал в плен. По преданию, тринадцать монахов из Шаолиня, во главе с настоятелем Чжицао, спустились с горы Суншань, напали на гарнизон Ван Шичуна, освободили Ли Шиминя и помогли ему одержать победу.

Эту историю мы знаем не только из позднейших легенд, но и из подлинной стелы, установленной в 728 году в самом монастыре и сохранившейся до сих пор. На ней высечен текст императорского ярлыка, дарующий Шаолиню земельные владения, освобождение от налогов и — главное — официальное разрешение монахам обучаться боевым искусствам и носить оружие. Это было исключительное право: китайское законодательство традиционно запрещало буддистам убийство любых живых существ, и боевые упражнения монахов в принципе нарушали буддийские обеты. Императорский ярлык легитимизировал шаолиньскую практику — и фактически создал прецедент «воинствующих монахов», у-сэн (武僧), который определит всю последующую историю китайских монастырских боевых искусств.

В течение следующих тысячи лет Шаолинь развивался как сложная институция, сочетающая монашескую жизнь с систематической боевой подготовкой. К эпохе Сун (X–XIII вв.) монастырь уже имел разветвлённую систему обучения: молодые монахи начинали с базовой физической подготовки и форм с пустыми руками, затем переходили к оружию, затем к специализированным техникам — «72 шаолиньские техники», «Пять видов кулака пяти животных», «Архатские формы» (Лохань-цюань), «Кулак опьянённого Будды» и многое другое. Параллельно велась гимнастическая практика цигун, нацеленная на укрепление костей, развитие гибкости, контроль дыхания.

В монгольскую эпоху Юань (1271–1368) Шаолинь играл роль культурного очага этнического китайского сопротивления оккупации, и его значение в национальном самосознании резко возросло. При династии Мин (1368–1644) монастырь пережил пик расцвета: монахи официально привлекались к подавлению пиратских набегов на восточное побережье (войны против вокоу в XVI веке), и тогдашний полководец Ци Цзигуан в своём трактате «Цзи-сяо синь-шу» («Новая книга для эффективного управления») включил описание шаолиньских техник как образца военной подготовки. Это был зенит шаолиньского влияния — монастырь стал не только религиозным, но и государственным институтом.

Эпоха Мин (1368–1644) дала самый яркий период боевой активности шаолиньских монахов. К середине XVI века восточное побережье Китая страдало от набегов «вокоу» — пиратских отрядов, в которых смешивались японцы, китайские контрабандисты, корейцы и португальские наёмники. Императорская армия с её застывшей системой набора и плохо обученной пехотой не могла эффективно противостоять этим мобильным и беспринципным группировкам. Тогда в 1553 году правительство впервые официально обратилось к Шаолиню с просьбой направить монахов на войну.

В период с 1553 по 1557 год отряды шаолиньских монахов, насчитывавшие от 40 до 120 человек, участвовали как минимум в шести крупных сражениях против пиратов. Самая известная битва — на пляже Цуй-Линь близ Шанхая в июле 1553 года. Около двадцати монахов под предводительством Юэ-куна (月空) встретили отряд из ста пиратов и уничтожили их без потерь со своей стороны — единственный погибший монах умер от теплового удара. Эти столкновения подробно описаны в нескольких источниках эпохи Мин, включая работу учёного Чжэн Жоцэна (1503–1570) «Ин-чжэ цзан-ши» («Документы военных деяний»). Шаолиньские монахи использовали в этих боях главным образом длинные палки, реже — копья и сабли. Никаких эффектных «прыжков с разрезающим ударом ногой» источники не упоминают; зато упоминают чёткую дисциплину, способность к слаженной групповой работе и высокий уровень индивидуальной физической подготовки. Шаолинь в этой эпохе — не цирк, а спецназ.

Параллельно с боевыми операциями монахов происходила своего рода военная революция. Полководец Цзи Цзигуан (戚繼光, 1528–1588) — один из самых выдающихся военачальников китайской истории — реформировал систему армейской подготовки на основе изучения существовавших гражданских школ кунг-фу. В 1561 году вышел его трактат «Цзи-сяо синь-шу» (紀效新書, «Новая книга эффективных способов»), сделавший то, что до него никто не делал: проанализировал шестнадцать главных стилей боевых искусств того времени, включая шаолиньский, и систематизировал лучшие техники в единую программу армейской подготовки.

Среди шестнадцати стилей, упомянутых Цзи Цзигуаном, многих сегодня уже не существует: «кулак тигра-журавля Чжан Цзыцина», «кулак пьяной обезьяны», «двенадцать стилей семьи Вэнь», «семьдесят два передвижения семьи Чжао» и другие. Это даёт нам редкий взгляд на пёстрый ландшафт народного боевого искусства XVI века. И это же подтверждает, что к середине Мин китайские боевые искусства уже представляли собой развитую, дифференцированную, систематически изучаемую традицию — за столетие до того, как появился тайцзи у Чен Вантина, и за два столетия до того, как Дун Хайчуань создал багуа.

Главное наследие Цзи Цзигуана для последующих столетий — это идея, что боевое искусство — не эзотерическая тайна, а доступная программа, которую можно стандартизировать и преподавать массе. Через триста лет эту же идею подхватят Хо Юаньцзя и Чан Кайши, открыв Цзинъу и Гошу Гуань. Цзи Цзигуан в этом смысле — невидимый предшественник всех публичных школ кунг-фу.

С падением Мин и приходом маньчжурской династии Цин в 1644 году началась более сложная глава. Маньчжуры завоевали Китай как иноземные правители, и их власть всю династию сопровождалась антицинским подпольем — тайными обществами, направлявшими свою деятельность на лозунг «Свергнуть Цин, восстановить Мин» (反清復明). Шаолинь, как мощный центр китайской военной традиции, был объективно потенциальным очагом сопротивления, и Цины относились к нему настороженно.

Из этой эпохи происходит знаменитая легенда о «Южном Шаолине» — будто бы существовал ещё один монастырь в провинции Фуцзянь, который Цины уничтожили в XVII или XVIII веке, обвинив монахов в антиправительственном заговоре, и из горящего здания вырвались «пять старейшин» (五祖), разнесших по разным провинциям Юга свою боевую традицию. От этих беглецов, согласно легенде, происходят все южные стили кунг-фу — хунгар, винчун, чойлифут, цайлифо и прочие. Историчность этой легенды крайне спорна. Современные исследователи (особенно Лян Шоюй и Сяо Лянцзы) убедительно показали, что архивы Цинской бюрократии не содержат документов о таком разрушении, что «Южный Шаолинь» — скорее всего, мифологический образ, родившийся в среде антицинских тайных обществ как объединяющий нарратив. Но культурное значение этой мифологии огромно: она стала, по сути, «утраченным Граалем» южного кунг-фу, придающим традиции героическую и трагическую глубину.

«Свергнуть Цин — восстановить Мин. Лозунг тайных обществ, прошедший через всю Цинскую эпоху и предопределивший связь южного кунг-фу с антиправительственным подпольем.»

В 1928 году Шаолинь пострадал от военных действий между конкурирующими генералами эпохи раздробленности после падения империи Цин. Один из генералов, Ши Юсань, штурмовал монастырь, поджёг его и уничтожил большую часть деревянных построек, а вместе с ними — библиотеку, в которой, по разным оценкам, хранились тысячи рукописей с описаниями боевых техник и медицинских рецептов. Этот пожар стал одной из крупнейших катастроф в истории китайской культуры — параллельной по масштабу разрушению Александрийской библиотеки или сожжению Наланды войсками Бахтияра Хильджи.

Восстановление Шаолиня началось при Коммунистической партии в 1980-х, после конца культурной революции. Местные власти провинции Хэнань увидели в монастыре потенциальный туристический бренд (особенно после успеха фильма «Шаолиньский храм» 1982 года с молодым Джет Ли), и постепенно монастырь был отреставрирован, монахи возвращены, школа боевых искусств возобновлена. Сегодня Шаолинь — одновременно действующий буддийский монастырь, государственный туристический объект, центр спортивного и культурного экспорта (показательные выступления монахов гастролируют по всему миру), а также объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но за всей коммерческой блестящей поверхностью продолжает жить и подлинная монашеская традиция — с цигун на рассвете, медитацией в зимней пещере и многолетней тренировкой молодых послушников.

«Сначала чань, потом цюань. Сначала медитация, потом кулак.»

Любой, кто хоть раз пытался разобраться в типологии китайских боевых искусств, сталкивался с фундаментальным делением: вай-цзя (外家, «внешняя семья») и нэй-цзя (内家, «внутренняя семья»). Эта классификация — одна из самых живучих и одновременно одна из самых проблематичных в традиции. Живучая — потому что отражает реальные различия в методах тренировки. Проблематичная — потому что её часто понимают слишком жёстко, превращая в идеологический спор «правильного» и «неправильного» кунг-фу.

Авторство деления на «внешнее» и «внутреннее» обычно приписывают известному учёному ранней Цинской эпохи Хуан Цзунси (1610–1695). В своей «Эпитафии Ван Чжэнаню» (1669), посвящённой только что умершему мастеру нэй-цзя из Нинбо, Хуан Цзунси сформулировал тезис: существует «внутренняя» школа боевых искусств, основанная даосскими монахами Удана, которая отличается от шаолиньской «внешней» тем, что использует не грубую физическую силу, а внутреннюю энергию ци и принцип невмешательства. «Шаолинь известен в мире», — пишет Хуан Цзунси, — «но даже его лучшие практики — лишь внешние формы; внутренняя школа использует тишину для победы над движением, и ученик нэй-цзя, едва коснувшись врага, уже сваливает его». Само противопоставление было полемическим: Хуан Цзунси, очевидно, симпатизировал нэй-цзя и хотел поднять её статус.

Однако последующая история сильно усложнила эту простую картину. Само существование «школы нэй-цзя» как чёткой институции крайне сомнительно: исторически прослеживается линия Чжан Сунси–Ван Чжэнан, существовавшая в Нинбо примерно с XV по XVII век, но эта линия угасла, и непрерывной передачи в Удан она не имела. Те три стиля, которые сегодня называют «внутренними» — тайцзицюань, багуачжан и синъицюань — оформились в XIX веке независимо друг от друга, и только тогда задним числом они были объединены под зонтиком «нэй-цзя» в работах учителя Сунь Лутана (1860–1933).

Несмотря на запутанную историографию, различия между типичной шаолиньской вай-цзя и типичной даосской нэй-цзя имеют практический смысл. Условно говоря: вай-цзя строит на видимом — на мышечной силе, скорости движения, прямом нападении, явной агрессии. Тренировка вай-цзя включает много отжиманий, прыжков, ударов по мешку, развитие «железной ладони» и «железной рубашки». Видимый результат — крепкое тело, способное и принять удар, и нанести его.

Нэй-цзя работает с менее очевидным — с дыханием, с центрированием, с восприятием энергии противника, с малыми кругами движения. Тренировка нэй-цзя выглядит со стороны медленной, расслабленной, иногда даже вяловатой; пожилые мастера тайцзи могут выполнять формы в темпе, который кажется почти статичным. Идея в том, что в этой кажущейся вялости накапливается особое качество — слитность движения, чувствительность к давлению, способность мгновенно перенаправлять энергию. Знаменитый принцип нэй-цзя — «уступить, чтобы победить»: вместо того чтобы блокировать удар силой, нэй-цзя предлагает мягко уйти с линии атаки и использовать энергию противника против него самого.

В реальности живых школ кунг-фу деление на «чистое внешнее» и «чистое внутреннее» — идеал, к которому в чистом виде не приближается почти никто. Шаолиньские монахи давно практикуют цигун и медитацию — то есть классические «внутренние» методы. Мастера тайцзи в реальном бою используют и силу, и скорость — то есть классические «внешние» элементы. В XX веке многие крупные учителя (особенно Сунь Лутан, о котором речь пойдёт ниже) прямо ставили задачу синтеза, объединяя в одной практике принципы нескольких школ.

Но как риторический и педагогический разделитель различие «вай-цзя/нэй-цзя» остаётся живым. Когда ученик выбирает, в какую школу записаться, ему важно понимать: пойдёт ли он по пути быстрой физической силы или по пути долгого внутреннего развития. Это два разных темперамента, два разных языка тела и духа. Кунг-фу как культурный феномен достаточно широко, чтобы вместить оба.

«Мягкое побеждает твёрдое; слабое побеждает сильное. В мире нет того, кто бы этого не знал; и нет того, кто умел бы поступать соответственно.»

Если Шаолинь стал символом буддистского пути боевых искусств, то Удан-шан — горная цепь в северо-западной части провинции Хубэй — стала символом пути даосского. На семидесяти двух пиках этого горного массива стоит около двух десятков даосских храмов и монастырей, образующих один из самых впечатляющих религиозных комплексов в Китае. Удан издавна был связан с культом Чжэньу — «Истинного воина», даосского божества войны, чья статуя в позе медитации с распущенными волосами стоит в главном храме комплекса. Гора считалась местом, особенно благоприятным для даосской аскезы и алхимических экспериментов.

Расцвет Удана как централизованной религиозной институции пришёлся на начало эпохи Мин. Император Чжу Ди (правил 1402–1424 годы под девизом Юнлэ — «Вечная радость»), пришедший к власти в результате гражданской войны и нуждавшийся в идеологической легитимации, объявил себя личным учеником Чжэньу. Он направил на гору колоссальные ресурсы: за двенадцать лет (1412–1424) в горах было возведено 33 храмовых комплекса с тысячами помещений, и центральным из них стал «Цзинь дянь» — «Золотой зал», цельнометаллическая беседка, отлитая из бронзы и покрытая золотом, стоящая на вершине высочайшего пика Тяньчжу-фэн на высоте около 1612 метров над уровнем моря.

С тех пор Удан — место паломничества, центр практики даосских монахов, школа Тайхэ-цюань и других «уданских» стилей. Современный Удан, как и Шаолинь, представляет собой смесь подлинной религиозной жизни с туристическим бизнесом. Но и без коммерциализации храмы продолжают работать, монахи продолжают практиковать, и горы продолжают манить тех, кто хочет учиться боевым искусствам в их даосской интерпретации.

С Уданом связан, наверное, самый знаменитый в китайской мифологии «нэй-цзя» персонаж — Чжан Саньфэн (張三豐). Согласно различным преданиям, он жил в XIII или XIV веке (источники расходятся), был даосом-отшельником, прожил необычайно долгую жизнь (по легенде — более двухсот лет), и постиг секрет «внутреннего» боевого искусства, наблюдая поединок змеи и журавля. Журавль — символ воздуха, лёгкости, прямой атаки — тщетно пытался добраться до змеи; змея, символ земли, текучести, обвивающего движения, легко уклонялась от каждого удара и возвращала удар снизу. Из этого наблюдения, говорит легенда, Чжан Саньфэн понял, что мягкость и текучесть могут победить твёрдость и прямолинейность.

Историчность Чжан Саньфэна крайне сомнительна. Имя «Чжан Саньфэн» встречается в нескольких исторических источниках XIV века, но эти упоминания противоречат друг другу: в одних он маг, в других — врач, в третьих — алхимик, в четвёртых — мастер боевых искусств. Скорее всего, под одним именем сошлись несколько разных людей и легендарный архетип. Конкретная связь его с тайцзицюань — изобретение XVII–XVIII веков, призванное дать новой школе боевых искусств солидную мифологическую родословную.

Но и здесь миф работает мощно. Чжан Саньфэн стал символом даосского пути воина — отшельника, не ищущего сражения, но способного без усилий побеждать любого нападающего. Его образ — длинноволосый старец в простой робе, прогуливающийся в горах с книгой и иногда поигрывающий мечом — стал одним из главных архетипов китайской культуры. В литературе династии Цин он появляется в романах десятками раз. В современном кинематографе его играют десятки актёров — от Чжан Ифу в классических фильмах Шоу Бразерс до Ли Лянвэй в недавних телесериалах. Чжан Саньфэн — это, по сути, китайский Мерлин: фигура, чья реальность для культурной памяти важнее, чем её историческая верифицируемость.

Что отличает уданскую традицию от шаолиньской — даже если оставить мифологию в стороне — это её даосская теоретическая база. Шаолинь, как буддистский монастырь, ориентируется на буддистскую сотериологию: страдание, причина страдания, путь к освобождению; боевые искусства здесь — побочное приложение, разновидность физической подготовки для долгой медитации. Удан, как даосский комплекс, ориентируется на даосскую космологию: цикл инь и ян, пять стихий (металл, дерево, вода, огонь, земля), восемь триграмм И-цзин. Боевые искусства здесь — выражение космического принципа.

Особенно тесная связь у Удана с практикой нэйдан — «внутренней алхимии». Нэйдан — это даосская система самосовершенствования, нацеленная на трансформацию «трёх сокровищ» тела: цзин (репродуктивной субстанции), ци (энергии) и шэнь (духа) в более тонкие формы, в конечном счёте — в бессмертный дух, способный продолжить существование после смерти физического тела. Боевые формы Удана — это одновременно тренировка тела для боя и тренировка для нэйдан: те же движения, которые в одном контексте служат самообороной, в другом служат циркуляции ци по меридианам.

Этот синкретический характер уданской практики делает её особенно привлекательной для современного западного интереса к «холистическим» восточным практикам. Где западные системы упражнений (фитнес, культуризм) работают только с телом, а западная медитация (mindfulness) — только с умом, уданская традиция предлагает интегрированный подход: одно непрерывное движение тренирует и тело, и дыхание, и сосредоточение, и философское понимание. Это, конечно, идеализированная картина — реальные уданские монахи столь же подвержены коммерциализации, рассеянности и человеческим слабостям, как все остальные. Но как идеал, как направление, к которому можно стремиться, уданский путь продолжает вдохновлять миллионы.

«Высшее благо подобно воде. Вода добра всему живому, не споря с ним. Она находит себе место там, где никто не хочет быть. И поэтому она близка к Дао.»

Самым известным из «трёх внутренних» стилей сегодня бесспорно стал тайцзицюань (太極拳, «кулак великого предела»). Сотни миллионов людей по всему миру практикуют его в той или иной форме — от строгих учеников традиционных школ до пенсионеров в парках, выполняющих укороченную 24-форму как утреннюю гимнастику. Но мало кто из практикующих знает, что вся эта мировая традиция выросла из одной маленькой деревни в провинции Хэнань под названием Чэньцзягоу (陳家溝, «Овраг семьи Чен»).

Деревня была основана в начале XIV века семьёй Чен, бежавшей с северной равнины во время волнений конца династии Юань. Чены принесли с собой собственную семейную традицию боевых искусств, которая, по преданию, восходит к военным предкам семьи. Подлинная история тайцзи в Чэньцзягоу начинается с Чэнь Вантина (陳王廷, 1580–1660), офицера времён поздней Мин и ранней Цин, отставленного от службы после падения Мин и удалившегося в родовое поместье. Согласно семейным хроникам, Чэнь Вантин синтезировал в одной системе несколько источников: семейные военные техники, шаолиньские формы (Чены поддерживали контакт с монастырём, расположенным неподалёку), даосские дыхательные практики и принципы теории «И-цзин» о смене инь и ян.

Результатом стала ранняя форма тайцзи, известная сегодня как «старый каркас» (лао-цзя, 老架). Её главные особенности — медленные движения с постоянной сменой полноты и пустоты в опорах, низкие позиции, скрытая взрывная сила (фа-цзин), способность реагировать на давление противника мягким перенаправлением, а не лобовой защитой. Чэнь Вантин разработал несколько комплексов — длинный (108 движений) и короткий, а также особую систему парной тренировки, туй-шоу (推手, «толкающие руки»), в которой партнёры пытаются вывести друг друга из равновесия минимальным контактом.

Несколько поколений Чены строго хранили семейный секрет — тайцзи преподавался только членам семьи. Прорыв произошёл в начале XIX века благодаря молодому батраку из соседней деревни по имени Ян Фукуй, более известный как Ян Лучань (楊露禪, 1799–1872). По преданию, он подсматривал за тренировками Ченов через щель в заборе, тайно заучивая движения. Когда его обман был раскрыт, мастер Чэнь Чансин (1771–1853) был так впечатлён его настойчивостью и природным талантом, что нарушил традицию и принял его в полноценные ученики. После многих лет тренировки Ян Лучань достиг такого уровня, что Чэнь Чансин разрешил ему учить тайцзи за пределами семьи.

Ян Лучань переехал в Пекин и стал работать учителем боевых искусств в богатых семьях аристократии. Слухи о его мастерстве распространились настолько широко, что он получил прозвище «Ян-непобедимый» (楊無敵): по легендам, ни один соперник не мог его одолеть. Несколько публичных поединков с лучшими бойцами столицы укрепили эту репутацию. Постепенно Ян стал учителем при императорском дворе и обучал военных офицеров маньчжурской знати — что одновременно требовало адаптировать боевую жёсткость семьи Чен в более «вежливую», менее агрессивную форму, подходящую для гражданских людей знати.

Так возник «стиль Ян» — модифицированная версия тайцзи, с более широкими, плавными движениями, без некоторых «прыжков» и резких ударов чэнь-стиля. Именно ян-стиль через сто лет станет самым распространённым в мире — потому что его легче учить, легче преподавать массово, и потому что его медитативная плавность лучше всего соответствует образу «китайской гимнастики», который полюбился западной публике XX века.

После Ян Лучаня тайцзицюань разделился ещё на несколько линий. Сегодня традиционно говорят о «пяти главных стилях»:

Чэнь — изначальная линия из Чэньцзягоу. Самый «жёсткий» и боевой из стилей: содержит явные взрывы силы, прыжки, низкие позиции. Современный мастер Чэнь Сяован (правнук Чэнь Чансина) — один из главных популяризаторов чэнь-стиля в мире сегодня.

Ян — стиль Ян Лучаня и его потомков. Самый распространённый в мире, особенно через линию Ян Чэнфу (1883–1936), который кодифицировал длинную форму из 85 движений (стандарт большинства современных школ).

У (Цзяньцюань) — стиль У Цзяньцюаня (1870–1942), потомка маньчжурских учителей Ян Лучаня. Характеризуется лёгкими, малыми кругами движения, специализацией на туй-шоу.

У (Юйсян / Хао) — стиль У Юйсяна (1812–1880), который учился и у Ченов, и у Янов. Малые круги, чёткое внутреннее ощущение. По имени самого известного ученика Хао Вэйчжэня этот стиль часто называют «хао-стилем».

Сун (Луньтан) — стиль Сун Лутана (1860–1933), который синтезировал тайцзи с багуа и синъи. Самый «концептуально-философский» из стилей, тесно связанный с даосской теорией.

Наряду с устной передачей в традиции тайцзи существует и письменный канон. Главный текст — «Тайцзи-цюань-лунь» («Трактат о тайцзи-кулаке»), приписываемый учителю Ван Цзунъюэ конца XVIII века. Это короткий, плотный текст, содержащий теоретический фундамент стиля: концепцию у-цзи и тайцзи, восемь основных энергий (пэн, лю, цзи, ань, цай, лэ, чжоу, као), пять направлений шага. Все последующие учителя комментировали этот трактат, расходились в интерпретациях, дополняли своими работами — но «Тайцзи-цюань-лунь» остаётся фундаментом.

«Тайцзи рождается из У-цзи; это мать инь и ян. В движении они разделяются; в покое — соединяются. Не превышать, не недопускать; следовать сгибанием, разворачиваться растяжением.»

В XX веке тайцзи претерпел беспрецедентную трансформацию: из эзотерической боевой школы для отобранных учеников он превратился в массовую оздоровительную практику. Этот процесс шёл несколькими волнами. В 1956 году Государственный комитет физкультуры КНР выпустил «24-форму» — упрощённый комплекс ян-стиля из 24 движений, рассчитанный на массовое преподавание. Эта форма распространилась по всему Китаю и за его пределами; именно её сегодня выполняют миллионы людей в утренних парках. Параллельно в Гонконге и Тайване работали мастера старых линий (Чжэн Маньцин, Дун Хулин, Тон Ёнцзи), которые везли тайцзи на Запад.

Современная западная наука всерьёз заинтересовалась тайцзи в 1990–2000-е годы. Десятки клинических исследований Гарвардской медицинской школы, Бостонского медицинского центра, клиники Мейо показали, что регулярная практика тайцзи статистически значимо снижает риск падений у пожилых, уменьшает симптомы болезни Паркинсона, помогает при сердечной недостаточности, депрессии, фибромиалгии. В 2011 году журнал «Британский медицинский журнал» опубликовал крупный обзор, признавший тайцзи одной из наиболее доказательно эффективных «нетипичных» оздоровительных практик. В США многие страховые компании сегодня покрывают курсы тайцзи для пожилых — что-то совершенно немыслимое для большинства других «восточных» практик.

Парадокс этого нового статуса тайцзи в том, что он окончательно отдалил «оздоровительный тайцзи» от своих боевых корней. Миллионы людей, делающих 24-форму на пенсии в парке, не имеют ни малейшего представления о том, что движение «отделить гриву дикой лошади» — это перенаправление атакующего удара противника с одновременным выведением его из равновесия. Это совершенно нормальный исход для культурной практики — оздоровительная гимнастика йоги в современной Калифорнии тоже мало общего имеет с эзотерическими аскезами древнеиндийских отшельников. Но он порождает кризис подлинности, о котором будет речь в последней главе.

Тайцзи — лишь один из трёх «внутренних» стилей. Два других — багуачжан и синъицюань — менее известны массовой публике, но в самом Китае пользуются у знатоков не меньшим, а порой и большим почтением. Если тайцзи — самый плавный и медитативный, то багуа — самый изобретательный пространственно, а синъи — самый прямой и боевой. Все три стиля сформировались в XIX веке примерно в одно и то же время и в одной географической зоне — в провинции Хэбэй и Пекине, — и их мастера часто учились друг у друга, обмениваясь техниками. Это позволило позже Сунь Лутану объявить их «единой внутренней семьёй».

Создателем багуачжана (八卦掌, «ладонь восьми триграмм») считается Дун Хайчуань (董海川, годы рождения и смерти оспариваются — традиционная датировка 1797–1882). О его биографии до приезда в Пекин почти ничего не известно — кроме скудных и противоречивых сведений. По одной версии, он происходил из бедной крестьянской семьи провинции Хэбэй, в молодости связался с антицинскими тайными обществами, вынужден был бежать на юг, где провёл долгие годы в горах, изучая даосские техники у уданских отшельников. По другой версии, он был дворцовым евнухом при маньчжурской знати. Что верифицируемо: примерно с 1860-х годов он жил в Пекине, преподавал боевые искусства, и его школа быстро приобрела репутацию одной из лучших в столице.

Главная особенность багуа — практика «хождения по кругу» (цзоу-цюань). Ученик движется по окружности диаметром в несколько метров, постоянно поворачиваясь лицом или плечом к центру, варьируя высоту шага, скорость, направление поворота. Это создаёт у практикующего необычную пространственную интуицию — мастер багуа никогда не стоит перед противником в прямой линии, он всегда смещается по дуге, заходя сбоку или сзади. В реальном поединке это даёт колоссальное преимущество: противник, привыкший к прямой атаке, теряется, когда мастер исчезает с линии удара и появляется с неожиданной стороны.

Философская основа багуа — «И-цзин», «Книга перемен», и её система восьми триграмм (багуа), описывающих восемь фундаментальных состояний мира. Каждой триграмме в стиле соответствует определённая «ладонная техника» — особое движение руки и положение тела. Цикл из восьми ладоней складывается в полную форму, повторяемую по кругу.

После смерти Дун Хайчуаня багуа разделилось на несколько линий, названных по именам главных учеников. Линия Инь Фу — более прямолинейная, с акцентом на пробивающие удары. Линия Чэн Тинхуа — более кругообразная, с акцентом на броски и захваты. Линия Лю Дэкуан — синтез нескольких подходов. Сегодня багуа практикуется по всему миру, хотя и менее массово, чем тайцзи.

Синъицюань (形意拳, «кулак формы и намерения») — самый прямой и боевой из трёх внутренних стилей. Его философская легенда отсылает к национальному герою — генералу Юэ Фэю (1103–1142), знаменитому полководцу династии Южная Сун, который воевал против чжурчжэньских захватчиков. По легенде, именно Юэ Фэй создал основы синъи, обучая своих солдат методу простой и эффективной рукопашной подготовки.

Историческая реальность скромнее. Первая надёжно задокументированная линия синъи восходит к мастеру Цзи Цзикэ (姬際可) из провинции Шаньси, жившему в XVII веке. Цзи разработал систему, которую он сам называл «синъи-люхэ» (форма-намерение шести гармоний), и его последователи распространили её по северному Китаю. К XIX веку синъи существовало в двух главных вариантах: «шаньсиский» и «хэбэйский». Самым известным мастером хэбэйской ветви стал Го Юньшэнь (1820–1900), чья знаменитая «полупозиция бэн-цюань» (崩拳 — «обвальный кулак») стала одной из визитных карточек стиля.

Структурно синъи строится на двух основах: «пять стихий» (у-син) и «двенадцать животных». «Пять стихий» — это пять базовых ударных техник, соответствующих металлу, дереву, воде, огню и земле: пи (металл — рубящий вниз), цзуань (вода — пробивающий вверх), бэн (дерево — прямой пробивной), пао (огонь — взрывной с уклонением), хэн (земля — пересекающий). Эти пять движений — как пять нот музыкальной гаммы: всё богатство стиля собирается из их комбинаций. «Двенадцать животных» — более сложные комплексы, имитирующие повадки дракона, тигра, обезьяны, петуха, ласточки, змеи, лошади, медведя, орла, феникса, тая (мифической ящерицы) и зябких ласточек.

Синъи отличается от тайцзи и багуа своей подчёркнутой прямолинейностью. Где мастер тайцзи уходит с линии атаки, мастер синъи идёт навстречу — но с такой скоростью, точностью и резкостью, что противник не успевает завершить свой удар. Знаменитая поговорка стиля: «Враг ещё думает — я уже бью». Синъи традиционно ценился как «военное» искусство, в отличие от более «гражданского» тайцзи; в Республиканскую эпоху многих офицеров Гошу обучали именно синъи.

Особое место в истории всех трёх внутренних стилей занимает мастер Сунь Лутан (孫祿堂, 1860–1933). Он овладел всеми тремя — синъи под руководством Го Юньшэня, багуа у Чэн Тинхуа, тайцзи у Хао Вэйчжэня. И, добившись высокого уровня во всех трёх, он первым в истории создал интегрированный стиль, который сам назвал «Сунь-стиль тайцзицюань» — но фактически содержащий элементы всех трёх внутренних школ. Сунь также написал несколько фундаментальных теоретических работ: «Цюань-и шу-чжэнь» («Истинный смысл боевого искусства»), «Багуа-цзянь-шуэ», «Тайцзи-цзянь-шуэ» — которые до сих пор остаются обязательным чтением для серьёзных учеников любой из трёх линий.

Именно благодаря Сунь Лутану закрепилась идея «трёх внутренних» как единого целого. Это его конструкция — но она отразила реальную близость трёх школ в плане базовых принципов: использование центра тела, чувствительность к давлению противника, мягкое перенаправление вместо жёсткого блокирования, циркуляция ци через меридианы. Современное китайское боевое искусство во многом построено на этой синь-фундаменте.

«Когда сила противника направлена на меня, я отступаю; когда его сила исчерпана, я наступаю. Когда он силён, я уступаю; когда он слаб, я атакую. Это — путь внутреннего кулака.»

Северный и южный Китай — это, по сути, две разные цивилизации внутри одной страны. Они различаются климатом, едой, языком, физическим типом населения, традициями. То же справедливо и для боевых искусств: «северный кулак, южная нога» — гласит старая китайская поговорка, и хотя в реальности всё сложнее, общее различие чувствуется. Северные стили (Шаолинь, тайцзи, багуа, синъи) обычно работают на больших шагах, с длинными ударами рук и ногами; южные — на коротких, твёрдых позициях, с короткими, но мощными ударами кулаком, с акцентом на работу руками. Северные напоминают элегантную каллиграфию; южные — тяжеловесную графику печатей.

Большинство южных стилей возводят свою родословную к мифическому «Южному Шаолиню» (南少林寺) — буддистскому монастырю, по преданию существовавшему в провинции Фуцзянь и уничтоженному маньчжурскими войсками императора Юнчжэна в начале XVIII века. По легенде, монастырь был тайным центром антицинского сопротивления, и пятеро уцелевших старейшин разбежались по разным провинциям Юга, унеся с собой различные боевые техники: один — основы хунгара, другой — винчуна, третий — чойлифута, и так далее. Так, согласно легенде, и возникли пять «семейных» школ южного кунг-фу.

Современные историки серьёзно сомневаются в реальности Южного Шаолиня. Архивы Цинской бюрократии не содержат прямых упоминаний о монастыре под таким названием в Фуцзяне; археологические данные неоднозначны (несколько мест в провинции претендуют на роль «настоящего Южного Шаолиня»). Скорее всего, история о Южном Шаолине — это коллективная мифология тайных обществ XVIII–XIX веков, придававшая антицинскому подполью героическую родословную. Но как культурный нарратив этот миф работал и продолжает работать: он связывает южные стили в единое «братство», даёт им общее происхождение, легитимизирует политический подтекст.

«Свергнуть Цин, восстановить Мин. Лозунг тайных обществ Юга, превративший боевое искусство в инструмент политического сопротивления.»

Хунгар (洪家拳, «кулак семьи Хун») — один из самых известных южных стилей. Его легендарный основатель — Хун Хи-Гун (洪熙官), мифический беглец из Южного Шаолиня, продолживший линию в Гуандуне. Реально проследимая линия хунгара начинается, видимо, в начале XIX века; центральной фигурой стал кантонский мастер Лук А-Чой, а затем — его ученик Вонг Кай-Ин, отец легендарного Вонга Фэй-Хуна.

Технически хунгар строится на низких, твёрдых позициях («лошадь», «лук-стрела»), коротких пробивных ударах кулака и ладони, имитациях движений животных — особенно «тигра» (агрессивное прямое нападение) и «журавля» (точечные удары с уклонением). Знаменитый комплекс «Тигр-журавль двойной кулак» (Фу-Хок шоэн-ин куэн) — визитная карточка стиля. Хунгар требует большой физической силы и развития «железной» жёсткости тела, поэтому его называют классическим «внешним» стилем.

Если хунгар — самый «жёсткий» из южных стилей, то винчун (詠春拳, «вечная весна») — самый изящный и тонкий. Его легенда полна романтической поэзии: будто бы стиль создала монахиня Нг Муй, бежавшая из Южного Шаолиня, специально для своей ученицы — молодой женщины по имени Им Винчун, которой угрожал нежелательный брак с местным силачом. Винчун должна была одолеть силача в поединке за право выбирать себе мужа, и Нг Муй разработала для неё систему, в которой техника и точность превосходят грубую силу. По преданию, Им Винчун выиграла поединок и потом передала систему мужу, своему любимому Лян Боку, а тот — своим ученикам. С тех пор стиль носит её имя.

Историчность Нг Муй и Им Винчун сомнительна. Реально проследимая линия винчуна начинается с Лян Цзана (1826–1908), кантонского врача и мастера. От него винчун пошёл к Чань Вахшуню, а затем — к самому знаменитому из всех мастеров стиля, Ип Ману (1893–1972). Ип Ман в 1949 году переехал из Кантона в Гонконг, где основал свою школу и обучил несколько сотен учеников. Один из них стал, наверное, самым известным человеком в истории боевых искусств — Брюс Ли.

Технически винчун строится на принципах прямой линии, экономии движений, центральной оси и одновременного использования атаки и защиты. Знаменитые элементы стиля: «деревянный манекен» (Мук Ян Чжон) — тренажёр для отработки ударов и блоков; «липкие руки» (Чи-сау) — парная практика тонкого контакта; короткая боевая позиция «И-Цзы Ким Йёнг Ма». Винчун заслуженно считается одним из самых эффективных стилей для реального уличного боя — особенно в тесных пространствах, где нет места для эффектных длинных ударов и прыжков.

Третий из крупнейших южных стилей — Чой Ли Фут (蔡李佛, «семья Чой, семья Ли, Будда»). Создан Чэнь Хэном (1836) — мастером, синтезировавшим техники нескольких учителей, чьи фамилии и дали название стилю. Чой Ли Фут — это, по сути, гибрид северной и южной техник: широкие шаги и круговые удары — северные, твёрдые позиции и короткие пробивные кулаки — южные. Стиль приобрёл большую популярность в конце XIX — начале XX века в Гуандуне и был особенно популярен среди членов антицинских тайных обществ.

Кроме хунгара, винчуна и чойлифута, в каноне «южных» традиционно перечисляют ещё две «семьи»: Чой Гар (Цай-цзя) — стиль, известный своим использованием низких позиций; Лау Гар (Лю-цзя) — стиль с акцентом на быструю работу ног и силу удара; Мок Гар (Мо-цзя) — короткий стиль ближнего боя. Иногда упоминают и Лай Гар. Эти «пять великих семей» (五大家) южного кунг-фу составляли исторически тесно связанное сообщество, и многие мастера учились у нескольких школ.

Особая черта южных стилей — их историческая связь с тайными обществами, прежде всего с Тяньди-хуэй (天地會, «Общество Неба и Земли»), также известным как Хун-мэнь (洪門) или просто Триады. Это движение появилось в конце XVII века как антицинская подпольная организация — и через двести лет, к концу Цинской эпохи, во многом утратило политический характер, превратившись в сеть мафиозных группировок. Но в течение XVIII–XIX веков связь южных боевых искусств с Триадами была плотной: многие школы кунг-фу служили легальной «крышей» для собраний тайных обществ, многие мастера были членами Хун-мэнь, многие боевые техники имели практическое применение в подпольной деятельности.

Эта связь оставила в южных стилях характерные следы. Многие термины и приветствия в винчуне или хунгаре имеют двойное значение — открытое (боевое) и тайное (политическое). Знаменитое приветствие правым кулаком в левой ладони означает не просто «дружба», но и фразу «Свергнуть Цин, восстановить Мин» (反清復明) — иероглифы «фань-цин» содержат символы «руки» и «солнца»; кулак в ладони эти иероглифы повторяет. Многие комплексы хунгара и винчуна имеют названия, отсылающие к зашифрованной антицинской риторике. Эту культурную ткань разорвать невозможно — она вшита в саму структуру южного кунг-фу.

Кантон, Гонконг и Юг Китая исторически были главным мостом между китайской цивилизацией и внешним миром. Через них шла торговля с Европой; из них уезжали миллионы китайских эмигрантов в США, Канаду, Австралию, Юго-Восточную Азию; в них возникла современная китайская поп-культура — кантонский кинематограф, поп-музыка, кулинария. Поэтому именно южные стили — особенно винчун — стали главным «лицом» китайских боевых искусств за рубежом. Гонконгская школа Ип Мана через Брюса Ли подарила миру современный имидж кунг-фу. И это исторически справедливо: Юг, как наименее централизованная часть Китая, всегда сохранял свою независимость, свою связь с внешним миром, своих собственных героев — от Хун Хи-Гуна до Брюса Ли.

Кунг-фу — это не только бой пустыми руками. Любой серьёзный практик через несколько лет тренировок приходит к оружию: к мечу, сабле, копью, палке. И здесь открывается ещё один богатый пласт традиции — настолько обширный, что в каждом из крупных стилей оружие занимает отдельную программу, иногда даже более продвинутую и эзотерическую, чем рукопашная работа.

Традиционная китайская военная номенклатура говорит о «восемнадцати видах оружия» (十八般兵器). Точный список разнится в источниках — разные эпохи и регионы включали в число восемнадцати разные виды, — но общий охват ясен. Это все основные категории холодного оружия, использовавшегося в Китае со времён эпохи Хань до конца Цинской эпохи. Полный список обычно включает: меч цзянь (прямой обоюдоострый), саблю дао (изогнутая односторонняя), копьё цянь, алебарду цзи или гэ, длинную палку гун, короткую палку бянь, секиру фу, серп лянь, цепной серп, цепь, плеть, посох, метательное копьё, лук, арбалет, парные ножи, парные крюки и веер. Реально категорий ещё больше — китайская традиция знала бронзовые молоты, утяжелённые рукавицы, метательные звёзды, скрытые в одежде клинки, скрытые в зонтиках клинки, и десятки других.

Но если редуцировать пёструю номенклатуру к её ядру, традиция выделяет четыре «главных» оружия — те, без знания которых нельзя считать себя мастером кунг-фу.

Цзянь (劍, прямой меч) — самое благородное оружие, «царь короткого оружия». Прямой, обоюдоострый клинок длиной обычно от 60 до 80 см, с гардой и кольцеобразным навершием. Использовался преимущественно учёными, аристократами, чиновниками — его носить было престижно. Техника работы с цзянем тонкая: меч режет, а не рубит, его движения подчёркивают изящество и точность. В практике даосов цзянь часто служил ритуальным предметом — на острие меча, говорили, можно сбалансировать монету; меч-цзянь использовался в обрядах изгнания злых духов.

Дао (刀, сабля) — «генерал короткого оружия». В отличие от цзяня, дао — это рубящее оружие, изогнутый односторонний клинок, более массивный и грубый. Использовался прежде всего в войске и среди простолюдинов; его техника энергичнее, циничнее, проще для освоения. Старая китайская поговорка гласит: «Цзянь — для учёного, дао — для воина». Самые знаменитые формы — дадао (большая сабля), няньдао (двуручная сабля), парная дао.

Цянь (槍, копьё) — «царь длинного оружия». Древко длиной от двух до трёх метров с металлическим наконечником, иногда с красной кистью у наконечника для отвлечения внимания противника. Цянь традиционно считается самым универсальным оружием — он даёт преимущество дистанции против ближнего боя, обладает достаточной массой для пробития доспеха, его кончик можно использовать и для уколов, и для размашистых хлёстких ударов. Знаменитая работа Юэ Фэя с копьём вошла в легенду; цянь — символ военного героизма.

Гун (棍, палка) — «генерал длинного оружия». Простая деревянная палка длиной от 1,3 до 1,8 метра, без наконечника, без украшений. Самое простое оружие — и одновременно самое универсальное. Гун — это «дедушка всего длинного оружия»: освоив его, можно за короткое время освоить и копьё, и алебарду. Шаолиньские монахи традиционно владели гун-шу настолько хорошо, что вошли в военную историю Китая как непревзойдённые мастера палки. Знаменитая «Шаолиньская палка» — отдельная программа из десятков форм.

Кроме оружия, важнейший элемент китайской боевой традиции — тао (套, «комплект») или таолу (套路, «комплект пути»). Так называются формы — заранее выстроенные последовательности движений, выполняемые в одиночку или в паре, имитирующие реальный бой против воображаемого противника или нескольких противников.

Тао выполняют в кунг-фу несколько функций. Во-первых, педагогическую: ученик усваивает базовые техники в определённом порядке, привыкает к правильным позициям, дыханию, координации. Во-вторых, физическую: тао — это интенсивная гимнастика, развивающая силу, гибкость, выносливость. В-третьих, эстетическую: красивое выполнение тао — это настоящее искусство, родственное танцу. И, в-четвёртых, мнемоническую: тао — это своего рода энциклопедия техник стиля, способ хранения боевого знания без письменности.

У тао есть и критика. Уже в XVII веке некоторые мастера (например, Хуан Цзунси в той же «Эпитафии Ван Чжэнаню») жаловались, что увлечение формами уводит от реального боя — что слишком много времени уходит на красивое выполнение, а не на подготовку к настоящему столкновению. Эта критика особенно громка в XXI веке, в эпоху ММА, когда выяснилось, что многие чемпионы соревнований по формам не способны эффективно действовать в реальном бою. Но и здесь ответ на критику возможен: тао — это словарь, грамматика стиля; реальный бой — это разговор. Не зная грамматики, говорить нельзя; но и одной грамматикой обойтись тоже нельзя. Нужны обе компоненты.

XIX и первая половина XX века — время, когда китайские боевые искусства из закрытой эзотерической традиции превратились в публичное явление, а отдельные мастера — в национальных героев. Это происходило на фоне глубочайшего цивилизационного кризиса: проигранные Опиумные войны (1839–1860), Тайпинское восстание (1850–1864), захват Пекина Восьмью державами (1900), падение монархии (1911), гражданская война, японская оккупация. В разрушающейся империи кунг-фу стало одним из символов национального самосознания, способом сказать «мы — китайцы, и наша культура не уступает чужой». Из этой эпохи и вышли четыре легенды, каждая из которых сегодня — самостоятельный пантеон.

Вонг Фэй-Хун (黃飛鴻, в северокитайском произношении — Хуан Фэйхун, 1847–1925) — кантонский мастер хунгара, врач традиционной медицины, директор учебного зала Бо-Чжи-Линь в Кантоне. Сын мастера Вонг Кай-Ина, он унаследовал от отца знание хунгара и развил его в характерную «вонг-фа-хун» линию — с акцентом на устойчивые низкие позиции, мощный кулак тигра, технику двойной палки. Кроме боевых искусств, Вонг был знаменит как практикующий врач — его клиника Бао-Чжи-Линь была одним из самых известных мест традиционной медицины в Кантоне.

При жизни Вонг был известным, но локальным мастером. Превращение его в национального героя произошло уже после смерти, в фольклоре и литературе 1930–1950-х. Гонконгский писатель Чжу Юй-Чжай в 1930-е годы написал серию приключенческих романов о Вонге Фэй-Хуне, где реальный мастер превратился в защитника бедных, врага продажных чиновников, борца с японскими и западными колонизаторами. В 1949 году режиссёр Ху Пэн снял первый из бесконечной серии гонконгских фильмов о Вонге Фэй-Хуне — в первом фильме его сыграл Кван Так-Хин, который потом сыграет роль в почти ста (!) последующих фильмах. В 1990-е годы Цуй Харк в серии «Однажды в Китае» с Джет Ли в роли Вонга Фэй-Хуна снова обновил миф — и эта версия стала канонической для нового поколения. Сегодня Вонг Фэй-Хун — самый часто экранизируемый персонаж в истории кунг-фу-кинематографа.

Хо Юаньцзя (霍元甲, 1868–1910) — фигура столь же легендарная, но иного типа. Северный мастер из провинции Хэбэй, наследник семейной линии «мицзун-цюань» (迷蹤拳, «кулак затерянных следов»). О его юности рассказывают, что он был слабым ребёнком, страдавшим от астмы, и отец отказывался обучать его боевому искусству, опасаясь за его здоровье; Хо тайно подсматривал за тренировками братьев и постигал стиль самостоятельно. К взрослому возрасту он стал одним из лучших бойцов своего региона.

Главные эпизоды легенды о Хо относятся к Шанхаю 1909 года. По преданию, в город приехал русский борец-чемпион, обещавший выходить на ринг с любым желающим за вознаграждение и хвастливо насмехавшийся над «слабыми китайцами». Хо вызвал его на бой; русский, увидев его, отказался — и Хо стал героем шанхайских газет как «защитник китайской чести». Через несколько месяцев в Шанхай приехала команда японских мастеров дзюдзюцу с теми же претензиями; по легенде, Хо победил их главу и нескольких его учеников.

Большая часть этих эпизодов плохо документирована — современная историография справедливо указывает, что многие детали добавлены позднейшим фольклором. Но реальные достижения Хо тоже очень важны: в 1910 году он стал одним из основателей шанхайского спортивно-боевого общества Цзинъу (精武體育會), о котором речь пойдёт в следующей главе. Это была первая школа боевых искусств в Китае, открытая для всех желающих — независимо от семьи, региона, статуса. До того момента кунг-фу преподавали только избранным ученикам; Цзинъу сделал его публичным достоянием. Это историческое решение.

Хо Юаньцзя умер в том же 1910 году при странных обстоятельствах — внезапная болезнь, скоротечная смерть. Гонконгский кинематограф впоследствии создал миф об отравлении его японскими врачами; реально мы этого не знаем. Известно лишь, что смерть Хо в возрасте 41 года потрясла шанхайцев, а его школа Цзинъу за следующие десятилетия превратилась в мощную сеть отделений по всей Юго-Восточной Азии. История Хо была экранизирована десятки раз; самая знаменитая постановка — фильм «Бесстрашный» 2006 года с Джет Ли в главной роли.

Из южнокитайских мастеров главным героем XX века стал Ип Ман (葉問, 1893–1972). Родившийся в богатой кантонской семье, Ип в детстве начал изучать винчун у мастера Чань Вахшуня и его старшего ученика. Юношей он на некоторое время уехал в Гонконг, где познакомился с другим мастером винчуна — Лян Биком, сыном Лян Цзана, и получил у него дополнительные знания.

Большую часть взрослой жизни Ип Ман прожил в Фошане (провинция Гуандун), занимая различные должности в местной полиции и кадровых учреждениях. Винчун он практиковал, но публично не преподавал. Перелом произошёл в 1949 году, когда коммунисты взяли власть в материковом Китае. Семья Ип Мана, как многие представители «буржуазного» класса, бежала в Гонконг — и там, оказавшись без работы и средств, Ип впервые в жизни стал открыто преподавать винчун, чтобы зарабатывать на жизнь.

Школа Ип Мана в Гонконге быстро прославилась. К нему пришли несколько сот учеников — молодых ребят из бедных кантонских семей, в основном работавших грузчиками, рикшами, рабочими на фабриках. Один из них в 1954 году попал к мастеру четырнадцатилетним мальчиком, отчисленным из школы за хулиганство и драки. Звали мальчика Ли Сяолун, или, как он будет известен миру через пятнадцать лет, — Брюс Ли.

Ип Ман никогда не был знаменит при жизни за пределами Гонконга. Он умер в 1972 году в полной безвестности по меркам мировой культуры. Но его ученики разнесли винчун по всему миру — а слава Брюса Ли отрикошетила и в обратную сторону, превратив его старого учителя в фигуру культового почитания. Современная серия фильмов «Ип Ман» с Донни Йеном в главной роли (с 2008 года) превратила скромного гонконгского учителя в национального героя — что, как часто бывает с легендами, имеет с реальным человеком отношения скорее эстетические, чем биографические.

Между Вонгом Фэй-Хуном и Брюсом Ли в пантеоне «эпохи легенд» стоит фигура, гораздо менее известная массовой публике, но почитаемая мастерами на одном уровне — Сунь Лутан (孫祿堂, 1860–1933). Его уже упоминали в связи с «внутренними» стилями, но он заслуживает отдельной главы как одна из самых поразительных биографий в истории китайских боевых искусств.

Сунь родился в бедной крестьянской семье в провинции Хэбэй. С детства был физически слабым, но обладал необычной волей. Юношей пешком отправился по северному Китаю в поисках учителя. Первым его наставником стал Ли Куйюань, мастер синъи; за десять лет интенсивной тренировки Сунь освоил синъи до уровня старшего ученика. Затем учитель свёл его с Го Юньшэнем — одним из самых известных мастеров синъи того времени, прославившимся «полупозицией бэн-цюань», которой он, по преданию, сбивал противника на двенадцать шагов. У Го Сунь проучился ещё пять лет — и достиг уровня, на котором, по словам учителя, «ему больше нечему было учиться».

Но Сунь не остановился. Он отправился в Пекин и обратился к мастеру Чэн Тинхуа — главному ученику Дун Хайчуаня — с просьбой о приёме в школу багуа. Чэн принял его, и Сунь провёл несколько лет в углублённом изучении багуачжана. Затем — последний шаг — Сунь поехал к Хао Вэйчжэню, выдающемуся мастеру тайцзи стиля У. Уверен в своих силах после изучения синъи и багуа, Сунь предложил Хао спарринг для оценки своего уровня. Хао мягко уступил атакам Суня — и через минуту Сунь оказался беспомощно лежать на полу, не понимая, как именно его туда переместили. Этот опыт, рассказывает биография, изменил Суня. Он осознал, что мастерство нельзя «накопить» из множества стилей — оно растёт из глубины понимания одного движения. Он стал учеником Хао.

К концу 1910-х Сунь Лутан был, безусловно, лучшим живым мастером Китая, владевшим всеми тремя «внутренними» стилями на гранд-мастерском уровне. В 1915 году он опубликовал свой первый трактат — «Цюань-и шу-чжэнь» («Истинный смысл боевого искусства»), который до сих пор считается одним из самых глубоких теоретических текстов в литературе кунг-фу. За следующие пятнадцать лет вышли ещё три книги: о синъи (1915), о багуа (1916) и о тайцзи (1921). Это был первый случай, когда мастер первого ряда систематически излагал теорию своих школ в открытой книжной форме.

Сунь Лутан не был чемпионом ринга, не снимался в кино, не давал шумных показательных выступлений. Он преподавал в небольшом саду в Пекине ограниченному кругу учеников, писал свои книги, изредка участвовал в академических диспутах. И именно этот стиль — тихий, серьёзный, академически глубокий — объясняет, почему массовая публика его почти не знает. Брюс Ли, Ип Ман и Вонг Фэй-Хун стали героями кинематографа; Сунь Лутан остался героем мастеров, которые читают его книги и пытаются дешифровать его указания. Но среди серьёзных практиков кунг-фу его имя сегодня произносят с тем же почтением, с каким в физике произносят имя Дирака, а в литературе — Кафки. Это «гений для гениев».

После смерти Суня его школа «Сунь-стиль» — синтез багуа, синъи и тайцзи — пошла к ученикам через его дочь Сунь Цзяньюнь (1914–2003), которая преподавала в Пекине до 1990-х годов. Сегодня сунь-стиль — самая малочисленная из пяти главных школ тайцзи, но и одна из самых ценимых знатоками.

И наконец — Брюс Ли (李小龍, Ли Сяолун, 1940–1973), вокруг которого крутится почти вся современная глобальная репутация китайских боевых искусств. Он родился в Сан-Франциско в семье кантонского оперного актёра Ли Хой-Чуня, гастролировавшего по США; вырос в Гонконге; в подростковом возрасте увлёкся винчуном под руководством Ип Мана; в 18 лет вернулся в США, поступил в Вашингтонский университет на философский факультет, начал преподавать боевые искусства американским ученикам.

Кинокарьера Брюса Ли в США началась с роли Като в сериале «Зелёный шершень» (1966–1967). Голливуд того времени не давал главных ролей азиатам, и Ли, видя это, вернулся в Гонконг в 1971 году. Там, в местной киноиндустрии Шоу Бразерс и Голден Харвест, он за два с половиной года снял четыре фильма, перевернувшие мировое представление о боевом кино: «Большой босс» (1971), «Кулак ярости» (1972), «Путь дракона» (1972) и «Выход дракона» (1973). Последний — совместный американо-гонконгский проект — стал первым по-настоящему глобальным китайским кунг-фу-фильмом. Брюс Ли умер 20 июля 1973 года в Гонконге, в возрасте 32 лет, при так и не выясненных полностью обстоятельствах (официальная версия — отёк мозга, вызванный реакцией на анальгетик). «Выход дракона» вышел в прокат через месяц после его смерти и стал глобальным хитом.

Помимо актёрской карьеры, Брюс Ли был мыслителем боевых искусств — и в этом качестве его влияние оказалось ещё более долгосрочным. Недовольный жёсткими рамками отдельных стилей, он разработал собственную систему — «Джит Кун До» (截拳道, «путь опережающего кулака»), синтезирующую винчун, западный бокс, фехтование, философию даосизма и пр. Главный принцип Джит Кун До — нелояльность к фиксированному стилю; ученик должен брать у каждой школы то, что работает для него, и отбрасывать остальное. Эта философская установка, более чем что-либо другое, проложила дорогу современным смешанным боевым искусствам.

Книга Брюса Ли «Дао Джит Кун До» (изданная посмертно в 1975 году по его записям) — программный текст, без которого современное ММА непредставимо. И даже знаменитая брюс-лиевская максима «Будь как вода» — это не просто красивая фраза из его выступления в телепрограмме «Pierre Berton Show» 1971 года, а сформулированный принцип боевого искусства, восходящий к Дао Дэ Цзин и переведённый Брюсом на язык поп-культуры. В этой формуле объединилось почти всё: древняя китайская мудрость, мастерство тренированного тела, философская глубина и медиаобаяние, идеально подходящее для эры телевидения.

«Освободи свой ум. Будь бесформенным. Бесконтурным. Как вода. Вода может течь — или может разрушать. Будь как вода, друг. — Брюс Ли, 1971»

Между падением Цинской империи в 1911 году и победой коммунистов в 1949 году Китай прошёл через одну из самых турбулентных эпох в своей истории. Это были годы Республики — годы гражданских войн, японского вторжения, неудачных модернизаций, бесконечных идеологических споров. И одновременно — годы беспрецедентного расцвета китайских боевых искусств как массового явления и как национального проекта. Никогда раньше кунг-фу не было так доступно публике; никогда раньше так много учителей не работали в публичном пространстве; никогда раньше государство так активно не поддерживало боевую традицию как символ национального возрождения.

15 июля 1910 года в Шанхае открылось общество, изменившее облик китайских боевых искусств. Его основателями были несколько единомышленников, главным из которых был Хо Юаньцзя. Цели общества формулировались так: «Через боевые искусства укрепить тело и дух китайского народа, восстановить национальную самоуверенность, объединить разрозненные традиции в общий культурный фонд». Название «Цзинъу» (精武) переводится как «совершенное боевое искусство» — но имеет и второе, более резонансное значение: «дух боевого искусства».

Ключевое отличие Цзинъу от всех предыдущих школ — открытость. До этого момента боевые искусства преподавались только избранным ученикам, по жёсткой иерархии «семьи»: учитель — старший брат — младший брат, со сложными обрядами посвящения и многолетней проверкой характера. Цзинъу разорвало эту замкнутость: его школы принимали всех желающих за умеренную плату, преподавали систематично и публично, печатали книги с описаниями техник. Это был культурный переворот.

Хо Юаньцзя умер всего через три месяца после открытия Цзинъу. Но идея оказалась жизнеспособной. К 1920-м годам Цзинъу имело отделения в Гуанчжоу, Гонконге, Сингапуре, Сурабае (Индонезия), Малайе. К концу 1930-х в его сетях обучались десятки тысяч человек. Цзинъу опубликовало серию учебников, основало журнал, проводило показательные турниры. Это был первый в истории случай, когда китайские боевые искусства стали глобальным культурным движением.

В 1928 году правительство Чан Кайши, переехавшее в Нанкин после успешного Северного похода, сделало ещё больший шаг — основало в столице Центральную академию национальных искусств (中央國術館, Чжунъян Гошу Гуань). Это было государственное учреждение, существующее на бюджетные деньги, с задачей превратить боевые искусства в инструмент национального возрождения и военной подготовки. Чан Кайши лично патронировал академию; первым директором стал генерал Чжан Чжицзян, военный и боевой мастер.

Академия установила систему государственных экзаменов на квалификацию мастера, организовала несколько всекитайских турниров (1928, 1933), издавала научный журнал, готовила преподавателей для региональных школ. Понятие «гошу» (國術, «национальное искусство») — это альтернатива более привычному термину «у-шу» (武術) — должно было подчеркнуть культурно-патриотический характер кунг-фу, его роль в формировании национального самосознания. В лучшие годы Гошу Гуань имел около 50 региональных отделений по всему Китаю.

Среди преподавателей академии были многие из лучших мастеров эпохи: Сунь Лутан (синтез багуа, синъи, тайцзи), Ван Сянчжай (создатель «ицюаня» — упрощённого, синтетического стиля), Гу Жучжан (мастер шаолиньского северного кулака), Тон Чжуан, Чэнь Цзыцинь и многие другие. Это был период интенсивного диалога и обмена техниками — впервые мастера разных школ работали бок о бок, могли учиться друг у друга, спорить, синтезировать.

Из этой эпохи происходит и одна из самых трагикомических глав истории китайского кунг-фу — публичные «состязания» с иностранными бойцами. В 1928 году академия Гошу Гуань организовала всекитайский турнир в Нанкине — настоящий поединки на ринге, без хореографии, по правилам близким к современному кикбоксингу. На турнире лучше всего показали себя мастера северных «жёстких» стилей (синъи, чан-цюань) — что вызвало острый шок у адептов «внутренних» школ, многие из которых не выдерживали даже одного раунда против тренированного бойца. Это было первое предупреждение о грядущем кризисе подлинности, который полностью развернётся через 90 лет в эпоху ММА.

Параллельно несколько китайских мастеров публично состязались с иностранными бойцами. Самым знаменитым стал поединок 1936 года в Шанхае между мастером Ван Цзюньхай и русским борцом-эмигрантом Иваном Маньковским — первый победил, но не без труда. Реальная боевая эффективность традиционных стилей в условиях поединка с другими боевыми системами оставалась под вопросом, даже когда сам факт состязания подавался прессой как «победа китайского духа».

Расцвет Гошу был короток. В 1937 году началась полномасштабная японско-китайская война; в декабре того же года японские войска взяли Нанкин и совершили там одну из самых жестоких массовых резней в современной истории. Многие сотрудники академии погибли в Нанкинской резне, ещё больше — на фронте или в эвакуации. К 1945 году академия фактически прекратила существование.

После окончания войны и победы коммунистов в 1949 году Китай разделился на три зоны с очень разной судьбой кунг-фу. В материковом Китае новое правительство восприняло традиционные боевые искусства настороженно — как наследие «феодальной» эпохи, потенциально связанное с тайными обществами и буржуазными традициями. В Тайвань вместе с Гоминьданом эвакуировались многие мастера континентального севера, которые там основали свои школы и сохранили традицию практически непрерывной. В Гонконг и Макао бежали мастера южных стилей (Ип Ман, многие учителя хунгара и чойлифута) — там они открыли публичные школы и через несколько десятилетий через диаспору и через кинематограф понесли южное кунг-фу по всему миру.

В материковом Китае ситуация драматически ухудшилась во время культурной революции (1966–1976). Мао Цзэдун, развязав радикальную кампанию против «четырёх старых» (старых обычаев, старой культуры, старых привычек, старых идей), косвенно нанёс мощный удар по всем традиционным практикам — включая боевые искусства. Мастеров-«гранд-мастеров» преследовали как «феодальных пережитков»; манускрипты традиционных школ сжигали; монастыри (включая Шаолинь) разоряли; публичные тренировки запрещались. Многие мастера были вынуждены эмигрировать; ещё больше — отказаться от преподавания и затаиться. Целое поколение учителей перестало передавать знания.

Цена этой эпохи для кунг-фу была колоссальной. По разным оценкам, до 30–50 процентов живых линий передачи были оборваны или серьёзно повреждены. Некоторые редкие стили — особенно небольшие региональные школы — исчезли полностью, поскольку их единственный носитель погиб, эмигрировал или замолчал. Это потеря, которая никогда уже не восполнится: знание боевого искусства передаётся только живым учителем, и когда учитель умолкает, линия рвётся.

После смерти Мао в 1976 году и реформ Дэн Сяопина боевые искусства начали возрождаться в Китае — но в очень специфической, государственно одобренной форме. С 1980-х КНР стала активно развивать спортивное ушу (運動武術) — стандартизированную, спортивную, во многом гимнастическую версию традиционных стилей. Государственный комитет физкультуры разработал «национальные стандарты» по таолу (формам), создал систему юношеских спортивных школ, провёл первые государственные чемпионаты, начал подготовку к попыткам включить ушу в программу Олимпийских игр (попытка не увенчалась успехом, но активно продолжается).

Спортивное ушу — это в основном таолу (показательные формы, оцениваемые судьями за технику и эстетику) плюс санда (контактный поединок на ринге с правилами, близкими к кикбоксингу). Это полезная и зрелищная дисциплина, выработавшая новое поколение технически прекрасных спортсменов. Но из неё убраны или существенно ослаблены два аспекта традиционного кунг-фу — реальная боевая прикладность и философско-духовный контекст. Спортивное ушу — это акробатика плюс выступление; традиционное кунг-фу было способом существования. Эта разница породит главную дискуссию следующей главы.

«Боевое искусство существует не для победы над другим — оно существует для самостроительства человека. Цзинъу хочет сделать каждого китайца сильнее и более достойным.»

Кунг-фу в XXI веке существует в нескольких параллельных мирах, плохо общающихся друг с другом. Есть мир спортивного ушу — стандартизированный, медальный, олимпийский. Есть мир кинематографа — гонконгский, голливудский, материковый — производящий новых героев и формирующий мировой имидж кунг-фу. Есть мир традиционных школ — мастеров старых линий, доживающих свои годы и пытающихся передать знание новому поколению. И есть мир ММА — смешанных боевых искусств, который к 2010-м годам стал стандартом «реального» боя и поставил перед традиционным кунг-фу болезненный вопрос: насколько оно вообще боевое искусство?

Поворотным моментом в глобализации китайских боевых искусств стало гонконгское кино 1970–1980-х годов. После прорыва Брюса Ли студии Шоу Бразерс и Голден Харвест в течение двух десятилетий выпустили сотни кунг-фу-фильмов разного качества — от шедевров до проходного «би-муви». Это была колоссальная индустрия, в которой работали тысячи каскадёров, актёров, режиссёров, хореографов. Гонконг стал, по сути, культурной столицей боевого кино.

Из этой школы вышли четыре главные звезды, которые потом определят лицо мирового боевого кино: Джеки Чан (родился 1954), мастер комедийного экшена, доказавший, что кунг-фу-фильм может быть смешным и человечным; Сэмо Хун (родился 1952), его одноклассник по детской пекинской опере и ровесник; Юэнь Юй-Бяо, третий из «трёх братьев»; и, чуть младше, Джет Ли (родился 1963), привезший в Гонконг материковый стандарт спортивного ушу.

В 1980–1990-х годах Гонконг производил уникальную смесь — традиционные стили, спортивная акробатика, голливудские монтажные приёмы, китайская театральная традиция. Фильмы Чжана Чэ, Лау Кар-Лёна, Кинг Ху, потом Цуй Харка, Джона Ву, Уилсона Йипа — это полноценный кинематографический канон, не уступающий ни итальянскому неореализму, ни французской «новой волне». В 2000 году Анг Ли фильмом «Тигр, скрытый дракон» окончательно ввёл китайское боевое кино в мейнстрим мировой кинематографии — фильм получил «Оскар» как лучший иностранный фильм и заработал в прокате 213 миллионов долларов. С тех пор «уся» (фильмы про странствующих мечников) и кунг-фу-кино стали неотъемлемой частью голливудского репертуара.

Особо стоит отметить серию «Ип Ман» (с 2008), снятую гонконгским режиссёром Уилсоном Йипом с Донни Йеном в главной роли. Четыре фильма серии (плюс несколько спин-оффов) превратили скромного учителя винчуна Ип Мана в национальную икону. И, кстати, заодно — в фигуру антияпонского сопротивления, что исторически не вполне корректно (реальный Ип Ман прожил большую часть войны под японской оккупацией без особо активного сопротивления), но идеологически удобно для современной КНР.

Параллельно с кинематографом в КНР развивалось спортивное ушу. К началу XXI века это уже была зрелая дисциплина, представленная в двух главных категориях:

Таолу — соревнования по формам. Спортсмены выполняют стандартизированные комплексы движений (как с пустыми руками, так и с оружием), судьи оценивают технику, эстетику, сложность акробатических элементов. Это, по сути, гимнастика, заимствовавшая хореографические заготовки из традиционных стилей. Современное соревновательное таолу включает множество элементов, никогда не существовавших в исторических стилях — высокие прыжки с поворотом на 720°, «летящие» удары ногой, кульбиты. С точки зрения боевого искусства это часто чистая показуха; с точки зрения зрелища — впечатляюще.

Санда (散打, «свободные удары») — это контактный поединок на ринге с правилами, близкими к кикбоксингу плюс броски. Боксёр стоит на платформе высотой около 0,8 м (лэйтай), и побеждает тот, кто сбивает противника с платформы или побеждает по очкам. Санда — реальный боевой спорт, в нём вырастают сильные бойцы, многие из которых потом успешно переходят в ММА. Но именно как «китайское боевое искусство» санда — это скорее современный синтез по образцу международных боевых видов, чем сохранение традиции.

Попытки включить ушу в программу Олимпийских игр продолжаются с 1980-х годов. На Олимпиаде 2008 года в Пекине ушу присутствовало как «специальный соревновательный вид» (вне официальной программы); с тех пор Международная федерация ушу регулярно лоббирует включение, но безуспешно — Олимпийский комитет считает, что ушу слишком субъективно судится и слишком мало распространено за пределами Китая для полноценного олимпийского статуса.

В 1990-е годы появилось то, что окончательно перевернуло мир традиционных боевых искусств — смешанные боевые искусства, ММА. Бразильские джиу-джитсу турниры UFC (Ultimate Fighting Championship) с 1993 года показали миру, что один на один большинство «традиционных» восточных мастеров — каратэ, кунг-фу, кикбоксеров — не способны эффективно бороться с подготовленным грэпплером, удерживающим противника в партере. К 2010-м ММА стало доминирующим боевым видом спорта в мире, а его правила и подготовка — стандартом «реального» боя.

Это вынудило традиционное кунг-фу впервые за свою историю всерьёз ответить на вопрос: а оно вообще работает? Десятилетиями китайские мастера могли отвечать «у нас другая философия, мы не для спорта, мы для духовного развития». В эпоху ММА эта отговорка перестала работать, потому что многие мастера утверждали — и продолжают утверждать — именно боевую эффективность своего стиля.

Главным провокатором последовавшего кризиса стал китайский ММА-боец Сюй Сяодун (徐曉冬, родился 1979). Бывший боксёр, перешедший в ММА, Сюй с 2017 года начал публично вызывать «гранд-мастеров традиционных стилей» на ринг — с открытыми правилами, без хореографии. В апреле 2017 года он встретился с тайцзи-мастером Вэй Лэем и победил его за 12 секунд. В мае того же года — с мастером винчуна Дин Хао, победа техническим нокаутом за один раунд. Дальше — с мастером тайцзи Тиан Е, с мастером «железной рубашки» Лю Цзяноном, с многими другими. Большинство поединков заканчивалось за минуту с явной победой Сюя.

Эти бои потрясли китайский интернет. Социальные сети взорвались дискуссиями: одни считали Сюя национальным героем, развенчавшим «обманщиков»; другие — провокатором, унижающим китайскую традицию. Власти КНР заняли позицию против Сюя — он получил несколько судебных исков от обиженных мастеров, был внесён в реестр «недостоверных лиц» (что ограничило его в покупке билетов, банковских операциях, выезде из страны), его аккаунты в социальных сетях многократно блокировались. Сам Сюй — а ему сегодня лишь чуть за сорок — стал, по сути, политическим диссидентом, причём не по политическим, а по культурным причинам.

Дебаты вокруг Сюй Сяодуна сводятся к нескольким ключевым вопросам. Первый: являются ли «гранд-мастера», которых он побеждал, реальными представителями традиции, или шарлатанами? Сюй утверждает, что они шарлатаны, наживающиеся на иллюзиях; сторонники традиционных школ говорят, что есть настоящие мастера, которые не выйдут с Сюем на ринг по принципиальным причинам (они «не бьются для денег и шоу»). Второй вопрос: возможно ли в принципе традиционное кунг-фу как реальная боевая система — или оно по сути своей является только сценическим театром и оздоровительной практикой? И третий: что важнее — реальная боевая эффективность или культурная ценность?

Параллельно с кризисом подлинности развивался и обратный, экономически выгодный процесс — превращение кунг-фу в туристический и образовательный продукт. Современный Шаолинь — это не только религиозный центр, но и масштабная коммерческая институция. Около ста школ кунг-фу, существующих вокруг монастыря, обучают десятки тысяч учеников — от китайских детей, отправленных туда родителями для дисциплины, до западных туристов, приезжающих на «опыт настоящего шаолиньского кунг-фу». Цены — от нескольких сотен долларов за неделю до нескольких десятков тысяч за многомесячное обучение. Жалобы на качество преподавания регулярны, но поток учеников не иссякает.

Шаолиньские монахи активно гастролируют — показательные выступления «летающих» монахов с акробатикой и разбиванием предметов идут в концертных залах Лондона, Нью-Йорка, Москвы. Качество этих шоу превосходное, но к подлинной монастырской практике они имеют отношение примерно такое же, как балет имеет к народному танцу — это профессиональное выступление, во многом созданное для иностранного зрителя. Социолог Эндрю Юй назвал это явление «McKungFu» — по аналогии с глобализацией McDonalds: стандартизированный, удобно упакованный, отделённый от культурного контекста продукт, продаваемый по всему миру.

Среди всех этих противоречий неожиданно процветает один аспект кунг-фу, никогда раньше не имевший такого статуса — оздоровительный. Современные клинические исследования убедительно показывают, что регулярная практика тайцзи и цигун имеет измеримый позитивный эффект на здоровье: снижается риск падений у пожилых, улучшаются показатели сердечно-сосудистой системы, уменьшаются симптомы хронической боли и депрессии, повышается качество сна. Гарвардская медицинская школа, клиника Мейо, Бостонский медицинский центр публикуют сотни рецензируемых статей в год.

В США сегодня около 3 миллионов человек регулярно практикуют тайцзи; в Германии и Великобритании — несколько сот тысяч; в Китае — более 100 миллионов. Многие медицинские страховки покрывают занятия. Министерство здравоохранения Канады включило тайцзи в официальные рекомендации профилактической гимнастики для пожилых. Это, наверное, самая успешная и одновременно наиболее «непохожая на боевое искусство» ипостась китайской традиции.

Несмотря на все противоречия, китайские боевые искусства живы и продолжают распространяться. В каждом крупном городе мира есть школы кунг-фу — от классических винчун-залов в Лондоне и Сан-Франциско, основанных учениками Брюса Ли, до недавно открытых тайцзи-центров в Москве и Берлине. Гонконгские мастера, эмигрировавшие в 1980–1990-е годы перед возвращением колонии Китаю, основали целую сеть школ в Канаде, Австралии, США. Новое поколение учителей растёт — некоторые из них родились на Западе и преподают кунг-фу в синтезе с ММА, фитнесом, йогой. Это уже не «китайское боевое искусство» в строгом смысле; это глобальная гибридная практика, продолжающая трансформироваться.

И параллельно — главное — традиция продолжается в самом Китае. В парках Пекина на рассвете тысячи пожилых выполняют тайцзи. В Гонконге работают школы винчуна, прямые наследники классов Ип Мана. В Чэньцзягоу семья Чен продолжает учить тайцзи в той самой деревне, где Чэнь Вантин синтезировал стиль 350 лет назад. На горе Удан даосские монахи практикуют те же дыхательные упражнения, которые их предшественники практиковали тысячу лет назад. Эта живая тонкая нить — без громкой рекламы, без социальных сетей, без коммерции — продолжает идти.

«Не нужно ни верить мне, ни верить мастерам традиции. Просто наденьте перчатки и поднимитесь на ринг. Что работает — то и работает; что не работает — то не работает.»

Если попытаться уложить весь этот многослойный мир в одно изображение, оно будет противоречивым — что вполне справедливо. Утро в парке Тяньтан: пожилая китаянка медленно ведёт руки в форме ян-тайцзи, дыша по принципу даосской алхимии. В то же утро в шанхайском зале — пятнадцатилетний мальчик отрабатывает удары на боксёрской груше, готовясь к соревнованию по санда. В то же утро в Гонконге — взрослый бизнесмен после офиса учится «липким рукам» винчун у мастера, унаследовавшего линию от Ип Мана. В то же утро в Лос-Анджелесе — белый студент колледжа смотрит в YouTube старый бой Брюса Ли, восхищается, скачивает приложение для занятий и пробует выполнять прямые удары перед зеркалом. В то же утро в Чэньцзягоу — потомок Чэнь Вантина в восемнадцатом поколении ведёт класс из китайских и иностранных учеников по чэньской форме «лао-цзя». В то же утро Сюй Сяодун публикует в Weibo очередное видео разоблачения шарлатана.

Всё это — кунг-фу. И всё это одновременно — не вполне кунг-фу, по сравнению с тем, чем оно было сто лет назад. Это и есть судьба живой культурной традиции в эпоху глобализации: она одновременно процветает и распадается, экспортируется и теряет себя, технически совершенствуется и философски пустеет. Никакая «правильная» версия не побеждает все остальные; никакая нынешняя ипостась не может претендовать на полную аутентичность.

Кунг-фу — это древняя физкультура, выросшая из ритуалов и охотничьей подготовки. Кунг-фу — это боевая система, многократно проверенная в реальных столкновениях, от антибандитских операций шаолиньских монахов до уличных драк гонконгской молодёжи. Кунг-фу — это философский метод, проникнутый даосскими и буддистскими идеями и помогающий тренироваться не только тела, но и ума. Кунг-фу — это национальный культурный код, через который Китай заявляет о своей идентичности миру. Кунг-фу — это шоу-бизнес, развернувшийся в кинематографе и индустрии показательных выступлений. Кунг-фу — это оздоровительная практика, доказавшая свою клиническую эффективность. Кунг-фу — это объект ностальгии и национальный бренд. Кунг-фу — это, наконец, тысячи живых учителей, преподающих своим ученикам каждый день — где-то в гонконгских школах, где-то в материковых парках, где-то в Кремниевой долине, где-то в маленьком зале в Минске.

Что под угрозой в этой картине? Прежде всего — подлинные линии передачи. Реальное мастерство в традиционном кунг-фу формируется десятилетиями; за это время многие современные ученики переходят к более «модным» практикам, оставляя своих учителей без преемников. Многие старые мастера не успевают передать накопленный опыт — он умирает вместе с ними. Это не катастрофа в смысле полного исчезновения (кунг-фу как массовое явление никуда не денется), но это потеря в смысле качества — то, что было живым и тонким, превращается в музейный экспонат.

Второе — прикладной аспект. Эпоха Сюй Сяодуна показала, что многие современные «гранд-мастера» — это шоумены, не боевые практики. Сами по себе их выступления имеют ценность как культурное явление, но они не должны выдаваться за то, чем не являются. Честное разделение боевой и культурной сторон кунг-фу — это, наверное, главный вызов следующего десятилетия. Те школы и линии, которые откажутся от ложных претензий и сосредоточатся либо на реальной боевой подготовке (с честным включением спарринга, парных тренировок, разрушительных сценариев), либо на культурно-оздоровительной практике (с честным признанием, что это не бой), сохранятся и будут процветать. Те, что попытаются сохранить мифологию о «секретных смертельных техниках» без её реальной верификации, в эру цифровых видео и доступного ММА обречены на медленную утрату авторитета.

И вместе с тем — главное, что объединяет все ипостаси кунг-фу — это древняя идея, которая никогда не теряет смысла. Идея, что тело — это инструмент, который можно тренировать; что ум — это материал, который можно дисциплинировать; что чувствительность к окружающему миру — это навык, который можно развивать. Этой идее не нужны ни Шаолинь, ни Удан, ни тайные общества, ни кинофильмы. Ей нужны лишь два человека: один, который хочет учиться, и другой, который хочет учить. И этих двух людей в мире сегодня — миллионы. Значит, традиция жива.

«Как и буддизм, китайские боевые искусства — это не догма, а метод. Метод, проверяющийся на собственном теле. И именно поэтому, при всех потрясениях двух с половиной тысячелетий, эта традиция остаётся жива.»

«Воин и философ — две стороны одной личности. Воин, не способный мыслить, опасен миру; философ, не способный действовать, бесполезен миру. Чтобы быть и тем, и другим, нужна вся жизнь.»